Лараф проехал еще четыре лиги, когда послышалось внятное ворчание катунцов. Вскоре он их увидел в просвет между деревьями.
Плотный поток оливково-зеленых, кажущихся черными шаров в треть человеческого роста медленней обычного пробирался наискось через ущелье.
В Казенном Посаде считалось, что пути и природа катунцов ведомы людям из крепости и что это нечистая пакость, поставленная на службу Князю и Истине.
Предположение насчет нечистой пакости было верным, а вот ее покорность интересам Князя и Истины сильно переоценивалась.
Не будучи человеком из крепости, о катунцах Лараф знал совсем немногое. Они существуют. Прикасаться к ним вроде бы безвредно, но зато и бессмысленно. Расколоть катунец невозможно, удержать его силой тоже невозможно – он утащит за собой и четверку лошадей.
Катунцы ходят потоками от десятков до многих тысяч. Большой поток иногда дробится на несколько меньших, которые долго петляют по ущелью взад-вперед, делая дорогу почти непроезжей на несколько суток. Самые плотные потоки обычно приходятся на самое сильное ненастье.
Чаще четырех раз в год потоки не ходят. Катунцы всегда появляются откуда-то из западных чащоб и поднимаются к Староордосской крепости. Они огибают деревья и скалы, но запросто могут прокатиться по упавшему человеку; катунцы с виду каменные, но точно судить об их природе никак невозможно.
На этом участке тропы нужно было вести коня под уздцы. Земля была удивительно скользкой, да и отяжелевшие от дождя ветви нависали слишком низко. Здесь под ноги Ларафу подвернулся первый костяк.
Через двадцать шагов на тропе что-то блеснуло.
Это была совсем небольшая металлическая пластинка размером с фигурку Хаместира.
В отверстие в пластинке было продето колечко. Судя по всему, Лараф держал в руках часть незатейливого мужского украшения.
Лараф внимательно рассмотрел пластинку, оценил ее вес и радостно присвистнул: серебро!
Вторая находка оказалась уже внушительней: усохшая человеческая кисть с браслетом, бившаяся в крохотном водовороте между вздыбленными корнями нависшего над тропой бука.
Браслет, правда, был не серебряный, а всего лишь посеребренный. Зато из него выпячивались четыре желтоватых камушка.
Лараф присел на корточки и внимательно поглядел вверх по склону. Было ясно: все это принес сверху широкий ручей дождевой воды, отягощенный хвоей и прошлогодними листьями.
Лараф тут же сообразил, что такого добра наверху может быть полно. Там, в седловине между двумя пологими хребтами, находилось старое захоронение времен Тридцатидневной войны. И сейчас, похоже, ливень споро рвет золотишко из рук покойников.
Любые суеверия имеют свои пределы. Здесь суеверная боязнь мертвых отступила под натиском алчности. Лараф привязал коня и, поминутно оскальзываясь, полез наверх.
До рукотворного холма из пересыпанных землей больших валунов, который не вполне верно называли здесь «курганом», Лараф добрался уже в сумерках. По дороге, как назло, не попалось больше почти ничего интересного.
Долго, пристально изучив окрестности из-за непроницаемой завесы ельника, Лараф наконец отважился выйти на открытое пространство.
Зияли свежие провалы. Видимо, тут были когда-то каменоломни, или солдаты Таная брали отсюда строительный материал для своих осадных сооружений.
Сейчас земля во многих местах просела, в направлении ущелья тянулись длинные языки буро-желтой глины, кое-где топорщились над землей бревна. «Крыши склепов-землянок», – догадался Лараф.
Зловоние не разносилось над вскрытыми могилами, плотоядного бормотания умертвий тоже слышно не было. Но жуть пробирала такая, что Лараф бежал бы без оглядки, если б только не боялся повернуться к разрушенному кургану спиной.
Стараясь ступать как можно более осторожно, чтобы не провалиться в объятия к харренским покойничкам, Лараф направился к ближайшей растопырине бревен.
И тут ливень наконец закончился, как будто его и не было никогда. Рваная небесная каракатица одним броском перескочила к Пиннарину.
По сравнению с трескучим, хлестким гулом, который стоял целый день, наступившая тишина казалась замогильной – под стать месту.
Лараф остановился. Снизу, через лес, надвигались катунцы – это он слышал совершенно отчетливо. «Что их бояться? Катятся себе и катятся», – попытался уговорить себя Лараф.
Он оторвал от рубахи лоскут, чтобы завязать себе рот и нос. На всякий случай, если все-таки в склепах будет пахнуть.
Потом Лараф подошел к торчащим из земли бревнам. Прямо перед ним открывался вполне пристойный лаз. Лараф начал осторожно спускаться вниз, придерживаясь за остатки подгнивших, но все еще достаточно прочных канатов, которыми когда-то крыша землянки была плотно стянута.
Он по сей день толком не понимал, что же именно тогда произошло.
Его носок нащупал во тьме какую-то горизонтальную поверхность. Ларафу показалось, что поверхность эта вполне устойчива. Он перенес на нее тяжесть тела.
С глухим треском опора лопнула. Лараф дернулся вверх, вцепился в гнилой канат, одновременно понимая, что съезжает вместе с кренящимися бревнами куда-то в подземную черноту.
