Был второй час ночи, воздух остыл после знойного дня, стал холодным, влажным, на траву и кусты легла роса. Было темно – августовские ночи самые темные летом, – и, чтобы разглядеть что-нибудь впереди, мы пригибались к земле. Тогда на фоне неба отчетливо виднелись отдельные деревья и кусты. Нам светили только звезды. Не шелохнутся ни травинка, ни листик – такая стояла тишина.
Луг не кончался, кусты снова поредели, земля стала вязкой, между кустами блестели лужицы. Громко чавкали сапоги, порой ноги проваливались в раскисший чернозем и выдирались оттуда с протяжным хлюпаньем. Первый час шли бойко, захваченные ощущением важности возложенной на нас задачи и желанием выполнить ее как можно быстрее. А потом все чаще кто-нибудь из нас – то я, то Чеботару – отставал, останавливался, делая вид, что поправляет обмундирование. Усталость все больше и больше давала о себе знать, ноги тяжелели, ломило спину.
Мы скорее почувствовали, чем увидели, что впереди потемнело, точно не мы шли, а на нас надвигалась черная стена, и все кусты, отдельные ольхи, различаемые до этого с небольшого расстояния, затушевались темнотой, слились с этой стеной.
– Лес? – удивился я. – По моим предположениям к нему мы еще не должны были подойти.
– Ольшаник, – сказал Исаев, – и кусты.
– Слушай, Исаев, – не выдержал Чеботару. – Зачем у тебя фонарик? Давай свети им.
– Может, лучше ракетами освещать дорогу, – насмешливо сказал ефрейтор. – Ты что, так бы и на войне в разведку ходил с фонариком?
Исаев остановился, посмотрел на Полярную звезду, на компас, – направление мы держали правильно.
– Через километр будет поле, а на нем отдельное строение.
Говорил ефрейтор тихо, как и полагается в разведке, оглядывался, вслушивался в тишину, и этой настороженностью захватил меня и Чеботару. Я тоже начал оглядываться и, прислушиваясь, помалкивал.
Перед стеной ольшаника ефрейтор дал мне карту, компас, сказал, чтобы я определил, где находимся. Я освободил тормоз стрелки. Зеленый ее кончик, крутнувшись, застыл в северном направлении. Я повернул карту верхним обрезом на север, взглянул на Полярную звезду – она во время нашего похода светилась слева, так как мы шли на восток, – и показал на карте место – западную окраину ольшаника.
– Правильно, – похвалил Исаев и сказал, что через некоторое время он спросит об этом же и Чеботару. – Вы должны уметь самостоятельно ходить по маршруту.
Мы направились в ольшаник. Высокие ольхи были только по краю, а дальше начался заболоченный лог, деревья только изредка попадались, зато стал гуще кустарник – лоза и калина, почти непроходимые заросли. И мы шли, пробивались сквозь них, протискиваясь боком, прикрывая лицо, чтобы не напороться на сук. На голову, спину, за ворот сыпалась роса, листья. Шли цепочкой, друг за другом, первым был всегда Исаев. Ветки цеплялись за одежду, ремни, автоматы. У меня с головы сорвало пилотку, пришлось искать ее, подсвечивать фонариком. Казалось, этим кустам-джунглям не будет конца. Я совсем выдохся, устал, хотелось повалиться на траву и полежать хотя бы несколько минут. Но голос ефрейтора все время подгонял:
– Не отставать, хлопцы. Еще немного – и будет поле.
Чеботару взмолился:
– Послушай, Исаев, куда мы летим очертя голову? Пожар? Или война на пятки наступает? Может, правда на войну бежим?
– Потом поговорим, – ответил Исаев, и по его голосу я понял, что и сам он устал не меньше нас.
– Я курить хочу, – не унимался Чеботару. – Мы можем пять минут отдохнуть?
– Курить запрещаю. Мы в разведке.
Кусты, кажется, поредели, или, может быть, мы просто научились сквозь них пробираться. Исаев каким-то свойственным ему чутьем находил в зарослях прогалину, забирался на нее, широко отгибал прутья и передавал их из рук в руки тому, кто шел следом. Шли следом я и Чеботару по очереди.
А Полярная звезда, наш верный ночной маяк, неугасимо светила нам слева.
Кустарник и подлесок кончились неожиданно, и мы очутились перед полем с ровной, твердой под ногами землей. Дохнуло на наши вспотевшие, разгоряченные лица ветерком и прохладой. Поле было сжатое, светилось стерней и пучками оставленной там и сям соломы. Оно простиралось широко вправо и влево, а впереди обрывалось, отсекалось опять черной стеной леса. Сапоги зашуршали по стерне, мягко зашелестели по соломе. Я сразу определил: здесь было ячменное поле. Нагнулся, взял пучок соломы, мокрой от росы, понюхал, почувствовал прелость ее осеннего тления.
«И у нас тоже давно уже скосили ячмень», – подумал я и вспомнил свое деревенское поле, свой комбайн, на котором еще совсем недавно работал с отцом. Волнующая, щемящая радость охватила меня, воспоминания, будто вернувшие меня домой, влили в тело новые силы, бодрость, и я, прибавив шаг, обогнал вначале Чеботару, а потом Исаева.
Теперь я уже не мог оторваться от воспоминаний о доме, отце с матерью, деревне, своих односельчанах. Особенно запали мне в душу проводы в армию, словно это было вчера, а не в мае, три месяца назад…
