Бах! Бах! Бах! Ба-бах! Последняя мина взрывается рядом с окопом. Уй-й-й! То ли крупный осколок, то ли камень бьет меня по спине. Ну больно же, совсем фрицы оборзели. Артиллерийский обстрел сменяется минометным, потом прилетают самолеты, которые очень стараются смешать нас с землей, а мы норовим вогнать в землю их. Пока у них получается лучше. Десять секунд — очередного взрыва нет, свист мин также не слышен. Двадцать секунд. Где-то между двадцать пятой и тридцатой Дементьев констатирует:
— Кажется, это были последние.
Если бы! До заката еще далеко, и нам еще не раз предстоит пережить все прелести опорного пункта, атакуемого немецкой кампфгруппой. А кому-то их предстоит не пережить. Интересуюсь:
— Все живы?
— Да вроде все…
Нам пока везет — мелкие царапины почти у всех, за ранения их никто не считает. Еще все оглохли и, пытаясь донести информацию до собеседника, кричат. Из потерь в расчете только Епифанов — он заменил раненого наводчика в первом взводе. У нас к механизму вертикальной наводки встал Рамиль, установщик в расчете остался только один. Несмотря на старания фрицев, все орудия в батарее целы и ведут огонь. А они стараются, очень стараются, Подклетное открывает им путь к городу. Не очень, правда, понятно, зачем им нужен Воронеж? Запертый между двумя реками город никакой стратегической ценности сам по себе не имеет. Для того чтобы пройти дальше, немцам потребуется еще и форсировать реку Воронеж и пройти ее пойму шириной несколько километров. Видимо, обманувшись легкостью, с которой были пройдены сто восемьдесят километров до города, немецкие генералы решили прихватить и его, чтобы получить ордена, причитающиеся за взятие крупного населенного пункта. И вот теперь подвижные соединения немцев вместо поворота на юг вдоль Дона штурмуют Подклетное и другие наши позиции на подступах к Воронежу, а скоро окажутся втянутыми в уличные бои.
Однако эта ошибка немецких генералов здорово отравляет мне жизнь. Вот и сейчас, не успели отойти от минометного обстрела, как кто-то вопит:
— Воздух!!!
После этого крика все забиваются поглубже в щели и окопы и плотнее прижимаются к земле. Все, кроме нас — зенитчиков. Для нас «воздух» имеет совсем другое значение.
— К бою!
Расчет занимает свои места. Вроде больших повреждений у орудия нет, на мелочи, вроде оспин и царапин от мелких осколков, никто внимания не обращает. Главное, отсутствует утечка из противооткатных устройств, исправны механизмы наведения, да затвор работает как надо. На наши позиции заходит девятка «хейнкелей». «Хейнкели» — это хорошо, то есть плохо, конечно, но лучше, чем «лаптежники». Те бомбы с пикирования кладут точно на позицию, хорошо, если не на позицию нашей батареи, а «хейнкели» бомбят с горизонтального полета. При этом разброс бомб довольно большой, как говорится, на кого бог пошлет. Иногда посылает неудачно.
— Высота двенадцать!
Низко идут, интересно, как комбат высоту определил без дальномера?
— По самолетам, взрыватель тридцать три, курс ноль! Огонь!
Филаткин пытается поставить завесу на пути немецких самолетов. Ну, поехали.
— Огонь!
Гах! Блямс.
— Откат нормальный!
Кланц.
— Огонь!
Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Огонь ведем с максимальным темпом.
— Взрыватель тринадцать!
Завеса переносится ближе. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц.
— Взрыватель восемь!
Последний рубеж нашего огня. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Немцы проходят и эту завесу. И тут я вижу, что летящие вниз бомбы имеют почти правильную круглую форму.
— Ложись!!!
Ба-бах! Дзинь — мелкий осколок или камушек попадает кому-то по каске. Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!
— А-а-а-а…
Воет кто-то на высокой ноте. Рискую поднять голову, пока бомбы еще рвутся. Воет наш установщик, зажимая рану на левой руке. Поначалу мне показалось, что рука у него почти оторвана.
— Рамиль, дуй за санинструктором. Быстро! Саныч, давай пакет!
Рамиль пулей вылетает из окопа. Для начала Сан Саныч накладывает на руку жгут и только потом зубами рвет упаковку индивидуального пакета и бинтует рану. Осколок вырвал из бицепса приличный кусок и, похоже, задел кость — рана очень тяжелая. Работает Саныч уверенно, чувствуется немалый опыт.
— Саныч, а ты где так раны научился обрабатывать?
— Как где? На лесосеке. То один с бодуна топором себе по ноге треснет, то другой олух под хлыст попадет, а до фельдшера двести верст по тайге. Вот и приходилось…
Рамиль возвращается один.
— А санинструктор где?
Ильдусов молча садится на повозку и только потом отвечает:
— Нету Олечки, убили.
— Как?!
Вопрос выдыхают несколько ртов одновременно.
— Осколочек, маленький, точно в висок. Как живая, только крови немного. Волосы белые…