— Это на левом берегу Воронежа. Переправляться советую через Остроженские мосты.
— Но, товарищ майор…
— Идите, — машет рукой майор, — без вас как-нибудь справимся.
Не справятся они, что с нами, что без нас. Вчера от батальона, усиленного взводом ПТР, осталось меньше сотни, после утреннего боя уцелело тридцать человек, к вечеру в строю будет пять-шесть. А сколько останется из нас четверых? Остаться — это значит почти наверняка умереть. В мои планы не входило умирать за товарища Сталина. За Родину — еще куда ни шло, но за Сталина… Хотя один раз Родина без моей смерти уже обошлась, думается, что и в этот я ей не понадоблюсь. Почему я принял решение остаться? Сам не знаю. А ведь мог просто уйти, но все равно решил остаться. И не надо задавать мне вопросы на эту тему, все равно не отвечу. Решил и решил. Я переглянулся с остальными.
— Мы остаемся, товарищ майор.
Однако наши героизм и решительность майор не оценил.
— Что?! Вы приказ слышали, добровольцы хреновы! Кру-угом! В свою Новую Усмань шагом… Отставить! Бего-ом, марш!
Вот так и выперли нас с фронта. И мы опять месим дорожную пыль, направляясь на восток, в тыл. Сегодня явно был не наш день.
— Рамиль, а это у тебя что?
— Где?
— Где, где, в кармане! Ты дурака-то не включай.
Правый карман шаровар красноармейца Ильдусова оттянут чем-то увесистым, вон как на ходу болтается, а когда шли в Подгорное, ничего там не было. Может, пожрать чего-нибудь спер? Уж больно похоже на банку сгущенки или американской тушенки.
— Ну давай, доставай, поделись с товарищами.
Рамиль вздыхает, лезет в карман и достает из него зеленую банку размером чуть меньше банки для сгущенного молока. И только когда он протягивает ее мне, я вижу, что из банки торчит запал с кольцом чеки и предохранительным рычагом. Когда я беру гранату в руки, то вижу, что усики чеки уже разогнуты — граната готова к применению в любой момент. Первым делом загибаю усики обратно.
— Ты где ее взял?
Молчит. Либо махнулся на что-нибудь с пехотинцами, либо просто прихватил то, что плохо лежало. Второй вариант наиболее вероятен. И когда только успел? Вроде все время был с нами, на виду.
— Приходилось такую кидать?
— Не-а.
— А знаешь, как обращаться?
— В запасном полку рассказывали.
— А вам приходилось?
Катерину можно не спрашивать, она и из винтовки хорошо, если пару раз стреляла. Дементьев тоже отрицательно качает головой.
— Понятно, — я опускаю гранату в свой карман, — пусть лучше тут полежит, все целее будут. Ну, что встали? Ждете, пока немцы подгонят?
На ходу увесистая граната бьет по бедру, таскать ее в кармане шаровар неудобно. Может, в «сидор» переложить? На ходу стаскиваю с головы каску и вытираю пот со лба, рукав гимнастерки темнеет от влаги. Жарища. Губы ссохлись, а воды во фляге уже нет, и когда будет колодец, тоже неизвестно. К тому же достала проклятая вездесущая пыль. А СВТ не АКМ, когда до места дойдем, почищу обязательно. И охота же людям воевать в такую погоду! Я понимаю, в холод побегать, пострелять друг в друга, не убьют, так хоть согреешься. А сейчас-то чего? Солнце жарит, на небе ни облачка. Сейчас бы до речки доковылять, сбросить грязную гимнастерку и провонявшее потом белье, погрузить свое раскаленное тело в прохладную речную воду, смыть с себя усталость и…
— Воздух!
Ныряю в придорожный кювет, СВТ больно бьет прикладом по бедру. Пара «худых», клекоча моторами, проходит над нами на высоте в пару сотен метров. Мы им не интересны, они ищут добычу пожирнее.
— Охотники, — высказывает свою догадку Дементьев.
— И надо было кричать? Они же мимо шли.
После того как я цинично отобрал у него законную добычу, Рамиль обижен на весь белый свет. Это состояние у него быстро пройдет, но сейчас, пока еще свежи воспоминания о сотворенной над ним несправедливости, он отрывается на подвернувшейся под руку со своим криком «Воздух!» Катерине.
— Ты кричи, когда они пикируют, — Рамиль наспех выбивает пыль из гимнастерки, — а когда мимо идут, и ты спокойно иди.
— Ладно тебе, — беру под защиту неопытную девчонку, — ты тоже не сразу разбираться стал, когда «мессеры» атакуют, а когда погулять вышли. Она тоже со временем научится.
Некоторое время идем молча, жара и долгая дорога к разговорам не располагают. Наконец выходим к большой, шоссированной дороге. По дороге из города уходят гражданские беженцы, военных не видно. По обочинам лежат те, кому не повезло — немецкие летчики не оставляют столь оживленное шоссе без своего внимания.
— Катерина, это что за дорога?
— Задонское шоссе.
Шоссе идет на север, а мы, проскочив через него, направляемся на восток, к реке. От шоссе до Отрожских мостов километра четыре, еще через час мы добираемся до них. Подступы к мостам занимают энкавэдэшники из железнодорожных войск и мальчишки из ополченческого батальона. На вооружении ополченцев практически одни винтовки, пулеметов крайне мало, тяжелого оружия нет совсем. При переходе через мост у нас проверяют документы.
— Ваши еще утром на тот берег убегли, а вы чего ж задержались?
Какой, однако, ехидный милиционэр.
— А мы, дядя, немца останавливали.
«Дядя» лет на пять моложе меня.