– Что мне сказать тебе… Многое должно совпасть, чтобы его выставили против тебя. Но, если это случится, а вы не станете драться друг с другом насмерть, песенка твоя спета. Вас обоих прикончат без жалости.
Я молчал, осмысляя его слова. Или пытаясь сделать это – в голове был туман, и думать мне было трудно.
– Ты хорошо вел себя, друг, – наконец сказал я. – Что бы там ни было, вернусь я или не вернусь, я тебе благодарен.
– Да ладно, пустяки.
– Совсем не пустяки. А о себе ты думал? О том, что дальше будет?
Дог угрюмо сморщился.
– Пока что и в ближайшем будущем все нормально. Думаю, здесь пока и останусь в сторожах, благо кормят от пуза.
– А когда состаришься?
– Знаю, что ты хочешь сказать. Что, когда одряхлею, меня сделают спаррингом? Так ведь?
– Так. Если не успеешь раньше отвалить.
– Я бы, может, и отвалил, да только придется бросить даровую кормежку и хозяев, которые, как ни крути, все же мои хозяева. Ты понимаешь, о чем я. Дурацкая наша верность, которая так нас привязывает к ним и причиняет нам столько зла, когда они ее недостойны.
– Чаще всего так и бывает.
– Ну, неправда. Ты несправедлив. Есть прекрасные хозяева. Тут все дело в том, какой билетик вытянешь в этой лотерее.
С этими словами он печально покивал. Потом сквозь открытую дверь посмотрел на луну, плывшую по черному небу.
– Знаешь что, Арап? Иногда я мечтаю уйти в горы куда-нибудь. Убраться отсюда, скрыться от людей… Носиться по полям в свое удовольствие, охотиться для пропитания… Вернуться к своим корням, понимаешь? Жить, как волки живут.
– Есть собаки, которые ведут такую жизнь.
– Это не то… Они – отверженные, брошенные хозяевами. Мало кто откажется от сытого, покойного житья сам, по доброй воле, а не потому, что обстоятельства вынудили.
– Кажется, мы все променяли на уют и покой.
– Именно так, – согласился дог. – Отказались от своей мечты. Забыли вкус приключений. Обуржуазились и старимся, лежа у камина или у калорифера, грызя хозяйские шлепанцы… Но только пока нас не выдернут из этого сна – и мы не кончим жизнь под колесами где-нибудь на шоссе или в каком-нибудь жутком месте вроде этого. Как мы с тобой.
Я скривил губы в саркастической усмешке:
– Или как наш друг Борис.
При упоминании о Красавчике дог зафыркал от удовольствия:
– Аф-аф-аф. Точно. Хоть бы меня кто решил уморить таким способом.
Он вернулся на рассвете. После его ухода я не сомкнул глаз, беспрерывно прокручивая в голове возможные варианты того, что произойдет на следующий день. Взвешивая «за» и «против», прикидывая, велика ли возможность встретить Тео на Живодерне. А также – есть ли у меня шансы на победу в схватке с другими собаками. Вот тут, бесшумный как тень, и появился дог и повалился у решетки.
– Еще кое-что разузнал, – сообщил он.
Мы лежали нос к носу. Луна изменила положение, и теперь в ангаре было совсем темно.
– Против тебя выставят собачку: порода – неаполитанский мастиф, вес – семьдесят пять кило. Таких еще называют «молосс». Крутая зверюга, кличка – Курций.
– Опытный боец?
– Не то слово. Ему четыре года, и он в самом расцвете. Дерется уже шесть месяцев. Неизменно побеждает.
Я сморщился. Мне еще не приходилось иметь дело с молоссами, но кое-что об этих псах мне в свое время прогавкал Агилюльфо. Бойцовые собаки, которые в старину несли караульную службу в римских крепостях. Мало чувствительны к боли.
– Тебе нелегко придется, Арап, – невесело сказал дог.
– А про моего дружка Тео ничего не известно?
– Отчего же… Известно. Планируют выпустить его после вашей пары против ротвейлера.
Да, завтра на Живодерне никому скучно не будет, подумал я холодно. И мало не покажется.
– А что ты мне скажешь про этого ротвейлера?
– Крепенький парнишка, хоть и молодой еще. Это может быть и достоинством, и недостатком, смотря с кем в пару его поставят. Он выходит на ринг во второй или третий раз. Весом примерно с тебя – полсотни человечьих кило. Кличка Рембо.
– Про Тео что-нибудь еще знаешь?
– Да нет, пожалуй… Но, по всему судя, он в отличной форме, потому что пережил уже несколько схваток. Все ставят на него, а не на ротвейлера.
– Репутация…
– Она.
Наступило молчание, которое прервал дог.
– Не строй иллюзий, Арап. Если даже ты выиграешь свою схватку, а родезиец свою – и это лучший вариант, – вы на ринге не встретитесь. В этот раз по крайней мере.
Я прикрыл глаза, размышляя. Нелегко было упорядочить мысли и навести на резкость картины, проплывавшие у меня в голове, но все же мало-помалу я сумел понять, чего хочу и как намерен поступать. Возник план.
– Все может быть, – проворчал я, сосредоточившись на ближайшем будущем. – Всякое может случиться.
Меня вывели из клетки затемно: солнце еще не взошло, и небо над крышами было свинцово и зловеще-серым.
Я успел приготовиться к тому, что меня ожидало, а потому стоически покорно шел с двумя провожатыми по бокам к фургону. В отдалении маячил неподвижный силуэт дога, безмолвно прощавшегося со мной.
