…День плавно ползёт к закату. Теперь, после твоего искусительного появления в обед, ждать сложнее. Когда я навещаю котиков Ярцевых, они встречают меня радостно – снова голодны, – но явно разочаровываются, увидев, что я явилась без их кумира. Одолев страх перед новым пространством, я безошибочно нахожу мусорные контейнеры, а продавщица в магазине (уже не сканируя меня взглядом) любезно помогает сложить продукты в пакет.
Что ж, пожалуй, здесь вполне можно жить. Живописная природа, кристально-чистый воздух, тишина – а ещё военный городок и посёлок такие крошечные, что даже мне не удалось бы заблудиться. Весомый плюс.
Улыбаюсь, поймав себя на этой мысли. Вдруг отважно спрашиваю продавщицу:
– Скажите, а есть виноград?..
На кухне с непонятным трепетом промываю блестящие тёмно-фиолетовые гроздья и ставлю на стол вино. Праздничный ужин – почему бы и нет? У меня остро-праздничный настрой; к шести от напряжённого ожидания начинает гореть всё тело.
Точно так же я ждала встречи с тобой раньше, и именно последний час казался вечностью – приближением к финалу, когда роман, грохоча, летит к концу, когда уже невыносимо хочется перелистнуть несколько страниц сразу: что же, что же, что там будет?.. Вера говорила, что глаза у меня блестят, как у сумасшедшей.
Не знаю, откуда к ней пришло убеждение, что у сумасшедших блестят глаза. Разве что из Гоголя.
Роясь в сумке, натыкаюсь пальцами на кружева. Осторожно вытаскиваю
Но мы оба любим постановочные сюжеты.
И тебе всегда нравилась я в платьях – возможно, в том числе из-за редкости этого зрелища.
Ровно семь, пять минут восьмого, десять минут; где же ты?.. Не выдержав, решаю ещё раз спуститься к Ярцевым и нагло воспользоваться чужим вай-фаем, чтобы тебе написать. Сбегаю вниз на один пролёт – и слышу твои шаги. Несомненно, твои – с твоей мягкостью, твоим ритмом; несмотря на типовую обувь всех соседей-военных, я их узнала. Это обжигает удовольствием.
– Ого! – произносишь ты, столкнувшись со мной. Останавливаешься на ступеньке. От любования в твоих глазах хочется стать сахарным человечком и тихо таять.
– Привет.
– Привет… Потеряла меня уже, что ли?
Пока ты бережно, не спеша, обнимаешь меня – почти так же бережно, как в прошлом, – я замечаю что-то новое в твоём лице. Не ленивая разнеженность утра, не взвинченная бодрость дня.
Тень уже приглушённой сумрачной печали.
Скорее всего, случилось что-то мелкое – досадное или стыдное. Женщина?.. Наверняка. Я знаю это твоё выражение. Отступаю, холодея.
– Пойдём?
За порогом ты снова восклицаешь «Ого!» – и я мысленно обвожу сегодняшний день торжественным красным квадратиком. Со мной ты редко щедр на такие простодушные проявления эмоций.
Теперь – редко.
– Вот это да… Аж блестит всё! – (Разувшись, робко – точно боясь раздавить невидимого домового – ставишь берцы в ровный ряд обуви, которая ещё утром была разбросана по всей прихожей. Я киваю, сияя сдержанно-смущённым восторгом – как учёный, работу которого прилюдно расхваливают). – И… тут куда всё делось?
Осмотрев заметно опустевший подоконник, растерянно поворачиваешься ко мне. Печаль не исчезает из твоего взгляда, но к ней прибавляются ребячески-игривые искорки. Небрежно сбрасываешь форму, швыряешь куда-то носки и пробегаешься по гладкому от чистоты полу в полу-балетном, полу-фигуристском пируэте. Это выглядит так мило – и искренне; ты давно не был со мной настолько искренним (особенно когда трезв – в твоей по-господски суровой отстранённости). Значит, я правда хоть немножко порадовала тебя?.. От счастья хочется заплакать – но я смеюсь, шутливо аплодируя.
– Красиво получилось! Тебе можно в балет.
– Ну, я же в школе и танцами занимался. В той куче всего, чем я тогда занимался… Я тебе не рассказывал? – (Вдруг, церемонно поклонившись, заводишь одну руку за спину, а другую протягиваешь мне. Твой взгляд становится возвышенно-серьёзным – будто у князя Болконского, столкнувшегося с юной Наташей Ростовой на балу. Даже с учётом того, что когда-то ты так и не домучил «Войну и мир»). – Позвольте Вас пригласить?..
Касаюсь твоей ладони, не в силах вырваться из зелёного омута глаз.
– Спасибо, monsieur. Но я не умею танцевать.
– Так я могу научить!
Ведёшь меня на пару шагов в сторону, кружишь – и ловишь, когда я, давясь смехом, чуть не теряю равновесие. Меня несёт куда-то сверкающим вихрем; под потолком горит не единственная лампочка, а люстры – гигантские, пышные, как торты; играет не рэп от соседей снизу, а неистовый вальс Штрауса. Отдышавшись, привстаю на цыпочки и тычусь макушкой в твой подбородок.
– Наверное, ты очень хорошо танцевал.
Пока размышляю, можно ли потянуться к твоим губам, – ты отпускаешь меня и направляешься на кухню. Вздыхаю.
Пожалуй, стоит поменьше колебаться и размышлять.
