– Да не «наверное», а очень-очень хорошо! Однажды мы с моей одноклассницей выиграли школьные соревнования. Осталось видео. Правда, кажется, оно теперь только у сестры… О, даже и вино! Ты основательно подготовилась.
– Ну, что-то вот подумала… – смущённо бормочу, входя следом за тобой. Пока накладываю нам еду, ты хмуро роешься в телефоне. Осмеливаюсь: – А можешь, пожалуйста, как-нибудь попросить у сестры то видео? Я бы хотела посмотреть.
– М?.. А, да не вопрос, конечно! – (Встрепенувшись, кладёшь телефон на стол). – Меня в танцах в основном не за технику хвалили, а за артистизм. Слишком уж я это всё… – (с тяжёлым взглядом делаешь причудливо-страстный жест рукой – что-то испанское, в духе пасодобля), – …с душой исполнял.
– Не удивлена, – с улыбкой расставляю тарелки. Ты ловишь и пропускаешь между пальцев гипюровые складки моего подола.
– Красивое платье! Вроде не видел его на тебе.
– Спасибо. Да ему уже больше года, как-то спонтанно купила в… – на миг осекаюсь. Кусочек курицы бесшумно падает обратно в соус на сковороде. – В Италии.
Ухмыльнувшись, ты принимаешься за еду.
– А что с такой заминкой, Тихонова? Этот твой уговорил, что ли… как его там? – (Хищно раздираешь надвое кусок хлеба). – Забыл имя.
– Чезаре, – спокойно произношу я. – Нет. Просто захотела купить себе платье.
– Ты же почти всегда в джинсах или брюках ходила.
– И сейчас так.
Пару минут ты ешь в молчаливой задумчивости; едва прикасаешься к вину.
– Юль, ты… Большая умничка, правда. Убрала тут всё – я теперь как будто не у себя дома… И раковина вон всё ещё белая у меня, оказывается. И места полно. – (Грустно улыбаешься. Я сижу, выпрямившись – будто в позвоночник вогнали спицы, – и с тревогой жду «но»). – Как всё успела-то, кстати?
Всё-таки ты умеешь обманывать ожидания – и хорошие, и плохие. Пожимаю плечами.
– Так… весь день же свободен.
Смотришь на меня с тем же восхищённым изумлением – а я действительно не понимаю, чем изумила. В конце концов, всё естественно: сегодня мне не нужно было ни писать статью, ни возиться с диссертацией, ни переводить многословный договор или нудную инструкцию к завтрашнему утру, ни разжёвывать глагол to be для какого-нибудь пятиклассника с неподвижно-отупелым взглядом… Такие дни – ценный дар; в них можно успеть абсолютно всё.
Особенно если я жду тебя.
– Да всё равно… – качаешь головой, вылавливая из салата хрустящие кусочки болгарского перца. – Могла бы проспать полдня. Или просто вату катать.
Снова не могу сдержать улыбку. Это выражение у тебя многослойно;
– Мне же было в радость. Я хотела убраться и поготовить для тебя.
– Но вот так масштабно… Столько в один день, – лукаво щуришься. – А в чём-то ты не изменилась, Тихонова! Трудоголизм, и всего много, и всё заранее… Да?
– Ну да. Наверное.
– Так вот, это я к чему… – (Упруго потягиваешься, хрустнув пальцами, и отставляешь кружку с вином. Оно покачивается внутри, горестно отливая вишнёвым в своей ненужности). – Прости, Юль, но я как-то совсем не настроен ни на что такое. Понимаю, что ты не этого ждала: платье, вино… Но я какой-то… Не то чтобы уставший, а… – (Телефон урчит уведомлением; бросаешь на него колкий взгляд). – Какой-то, ну… размазанный маленько. Вялость, и настроения нет. Кое-что неприятное случилось сегодня, и… в общем, я намерен просто посмотреть что-нибудь. Может, чуть-чуть поговорить с тобой. Но это максимум.
Подавленно киваю, глядя на нетронутые гроздья винограда. Люстры гаснут, вальс Штрауса смолкает. И почему я решила, что моя эйфория способна тебя заразить?..
– Хорошо. А… что случилось? Проблемы на смотре?
– Нет-нет, со смотром всё зашибись! – (Опять берёшь телефон. Я уже смотрю на его тоненькое чёрное тельце едва ли не с ненавистью). – Я без замечаний.
– Сомов ещё что-нибудь нанёс?..
– Нет. Юль, я не хочу рассказывать. – (Услышав нотки отчуждённого раздражения, опускаю голову. Вот теперь расходятся последние гости: бал отменён. И – теперь я совершенно уверена, что дело в женщине). – Набери мне ванну, ладно?
…Пока вода с весёлым шумом наполняет ванну, я не могу понять, чего во мне больше: прежнего весенне-хмельного экстаза или разочарования. Грешно разочаровываться – ведь я рядом с тобой; но… Сколько же ещё нужно лет, сколько мытарств, чтобы убить в себе эту глупую надежду – что я могу хоть ненадолго перевесить для тебя всё другое – и всех других?
Собственно, так и должно быть: я твоя рабыня. Да, близкий человек; но вообще – может ли раб быть близким человеком? Может ли смертный фамильярничать с богом и выслушивать его откровения – а не наоборот?..
