Бог Ярости полностью

Брэндон:Что, если мое представление о нормальном кардинально отличается от представлений всех остальных? Мне не нравится быть не таким, как все. Я ненавижу это. Я не могу с этим справиться.

Папа:Брэн, послушай. Восприятие обществом нормального — это устоявшаяся концепция. Это мнение, которое передавалось из поколения в поколение, пока в конце концов не стало традицией. Оно укоренилось в умах людей, потому что ему долгое время учили, но по сути это всего лишь мнение. Оно ничего не значит только потому, что люди ему следуют. То, что ты не такой, как все, — это просто восхитительно, сынок. Ты поднялся над их стадным менталитетом и можешь гордиться своим отличием, а не ненавидеть его. Возможно, потребуется время, чтобы избавиться от представлений общества, но это не страшно. Я здесь. Твоя мама здесь. Вся твоя семья готова помочь тебе. Все, что тебе нужно сделать, — это попросить.

Брэндон:Я не хочу быть другим, папа. Я хочу быть как Лэн. Почему я не могу просто быть как он?

Папа:Лэн тоже другой, Брэн. Он настолько другой, что это сводит меня с ума.

Он настолько другой, что носит это как знак чести. Ты же знаешь. Ему буквально поставили диагноз «нарциссическое и антисоциальное расстройство личности».

Брэндон:Да, но он кажется нормальным.

Папа:Потому что он притворяется.

Я тоже притворяюсь, но не говорю ему об этом.

Брэндон:Спасибо, папа. Я поговорю с тобой позже.

Я посылаю ему несколько эмодзи в виде сердечек, затем прячу нож, наклеиваю новый пластырь и надеваю часы.

Выходя из студии, я поздравляю себя с тем, что отошел от края пропасти. Хотя на самом деле это была папина заслуга.

Но как долго я смогу сохранять этот фасад, прежде чем он взорвется у меня перед носом…?

Громкие голоса доносятся до меня, как только я приближаюсь к гостиной. Лэн — он на девяносто девять процентов причина всех неприятностей — Илай и, что удивительно, Крей, который почти не разговаривает.

А сейчас он кричит.

— Что за… — я замолкаю, когда вижу, как Крей избивает Лэна до полусмерти, прижимая к дивану.

Я бросаюсь к ним, но Илай хватает меня за загривок и тянет назад.

— Это не твое дело.

— Какого черта? У Лэна идет кровь.

— Оу. Ты беспокоишься обо мне? Надо было раньше попросить Крея избить меня, — мой брат едва может говорить, зубы в крови, но он прижимает руку к груди. — Я так тронут, что готов расплакаться.

Я вырываюсь из рук Илая, но мой кузен держит меня мертвой хваткой, в то время как Крей продолжает бить моего брата.

— Останови их! — кричу я на Илая. — Почему ты ничего не делаешь?

— Твоего брата нужно поставить на его гребаное место.

— Он убьет его!

— Небольшая цена за все то дерьмо, которое он творит.

Мое сердце стучит быстрее, чем сильнее Крей бьет Лэна. Звук его ударов эхом разносится в воздухе, как навязчивая симфония насилия. От того факта, что я ничем не могу помочь, к горлу подкатывает тошнота.

Несмотря на все это, Лэн украдкой поглядывает на меня и даже подмигивает. Гребаный придурок.

Мы с Лэном разные, и я всегда страдал от комплекса неполноценности, когда дело касалось его. Там, где он — Бог, я — неизвестный крестьянин.

Там, где он преуспевает во всем и выставляет это напоказ, я преуспеваю во всем молча.

Можно подумать, что его действия заставят меня ненавидеть его, но это не так. Видеть, как ему причиняют боль — ничем не отличается от удара в живот, нанесенного мне.

Я вспоминаю первый и единственный раз, когда Лэн умолял, прижимая меня к себе, пока я плакал у него на груди.

— Пожалуйста, Брэн, пожалуйста! Скажи мне, что, черт возьми, случилось.

Хотя это произошло в самый мрачный период моей жизни, его слова и объятия — мои самые любимые воспоминания.