– Я видел взгляды этих людей! – Он опустил руки. – Все это разнесется по Империи за какие-нибудь две недели.
– Нет, это займет немного больше времени.
– Если вашим врагам и нужен был повод, чтобы собрать воедино…
– Ниспровержение богов – это старая человеческая традиция, Монео. Почему я должен стать исключением из правила.
Монео попытался заговорить, но совершенно потерял дар речи и не смог вымолвить ни слова. Он прошелся вдоль углубления, в котором находилась тележка, и вернулся на прежнее место.
– Если я должен чем-то помочь вам, то нуждаюсь для этого в объяснениях, – произнес Монео. – Зачем вы это делаете?
– Эмоции.
Губы Монео пошевелились, но он промолчал.
– Они проявились во мне тогда, когда я вообразил, что они покинули меня навеки, – сказал Лето. – Как сладки для меня эти последние глотки человечности.
– С Хви? Но вы же совершенно определенно не можете…
– Одной памяти об эмоциях всегда мало, Монео.
– Вы хотите мне сказать, что позволили себе погрузиться в…
– Позволил себе расслабиться? Вовсе нет. Тренога, на которой раскачивается вечность, состоит из плоти, мыслей и эмоций. Я почувствовал, что ограничен плотью и мыслями.
– Она явно затеяла какую-то подлость, – обвиняющим тоном сказал Монео.
– Конечно, затеяла. И как же я благодарен ей за это. Если мы начинаем отрицать мышление, Монео, как делают некоторые, то теряем силу рефлексии; мы не можем определить, что говорят нам наши чувства. Если мы отрицаем плоть, то лишаем колес повозку, на которой пытаемся ехать. Но отрицая эмоции, мы теряем всякий контакт со своим внутренним миром. Я больше всего на свете соскучился по эмоциям.
– Я настаиваю, господин, чтобы вы…
– Ты начинаешь злить меня, Монео. Кстати, это тоже эмоция.
Лето заметил, что ярость Монео начала утихать, он остывал, словно брошенный в воду кусок раскаленного железа. Однако пар продолжал идти.
– Я беспокоюсь не о себе, господин. Я переживаю за вас, и вы это хорошо знаете.
– Это твои эмоции, Монео, и я очень высоко ценю их, – мягко проговорил Лето.
Мажордом прерывисто вздохнул. Ему никогда не приходилось видеть своего повелителя в таком состоянии – с такими эмоциями. Лето был в приподнятом настроении и одновременно довольно зол, если, конечно, Монео правильно оценил поведение Бога-Императора. Впрочем, разве в этом можно быть уверенным?
– То, что делает жизнь сладостной, – сказал Лето, – то, что согревает ее и наполняет красотой, то, что я сохраню, даже если оно отринет меня.
– Значит, эта Хви Нори…
– Она заставила меня мучительно вспомнить бутлерианский джихад. Она – антитеза всему механическому и бесчеловечному. Как странно, Монео, что иксианцы, именно они одни, смогли произвести на свет человека, который настолько полно воплотил в себе эти черты, что я полюбил его от всего сердца.
– Я не понимаю ваших ассоциаций с бутлерианским джихадом, мой господин. Думающие машины не существуют в…
– Целью джихада были не только машины, но и машинное отношение, – сказал Лето. – Люди сделали эти машины, чтобы узурпировать наше чувство прекрасного, нашу индивидуальность, на основе которой мы выносим наши суждения. Естественно, и машины были уничтожены.
– Господин, мне все равно не нравится ваше радушие, с каким вы…
– Монео, Хви убеждает меня в своей правдивости одним своим присутствием. Впервые за многие столетия я не чувствую своего одиночества, пока она находится рядом со мной. Этого было бы достаточно даже если бы у меня не было других доказательств.
Монео замолчал, очевидно, тронутый упоминанием об одиночестве Лето. Естественно, Монео мог понять чувство неразделенной любви. У него самого был в этом отношении довольно богатый опыт.
Впервые за много лет Лето, в свою очередь, заметил, как постарел Монео.
Подумав так, Лето понял, как много его заботит судьба Монео.
– Над вами будут смеяться и делать непристойные жесты, – сказал Монео.
– Это очень хорошо.
– Как можно это назвать хорошим?
– Это что-то новое. Наша задача – это приводить новое в равновесие со старым и модифицировать поведение, но не подавлять приверженцев старого.
– Даже если это и так, то как можно приветствовать такое поведение?
– Непристойные жесты? – спросил Лето. – Но что противоположно непристойности?
В глазах Монео внезапно отразилось испытующее понимание. Он разглядел взаимодействие полярных сил – вещь познается своей противоположностью.
– То, что вы говорите, очень опасно, – произнес мажордом.
Окончательный приговор консерватизма!
Ему не удалось убедить Монео. Мажордом тяжко вздохнул.
