Лето вдруг почувствовал, что не может отвечать. Она же восприняла его молчание как приглашение продолжать.
– Он говорил, что ты – художник в том, что касается исследования души, и прежде всего своей собственной души.
– Но твой дядя Малки всегда отрицал, что у него самого есть душа!
Она услышала грубые ноты в его голосе, но это не заставило ее изменить позицию.
– Все же я думаю, что он был прав. Ты гений души, причем блистательный гений.
– Для гениальности нужно только упорство и неторопливость, но не блеск.
Между тем тележка поднялась на гребень, тянувшийся вдоль периметра Сарьира. Лето выпустил колесное шасси и отключил подвеску.
Хви снова тихо заговорила, ее голос был почти не слышен из-за скрипа песка под колесами и топота множества бегущих ног.
– Можно я все же буду называть тебя любимым?
Он ответил, преодолевая скованность в горле, которое было уже не вполне человеческим:
– Да.
– Я родилась иксианкой, любимый, – сказала она. – Почему я не могу разделить их механистического взгляда на вселенную? Ты знаешь мое отношение к вселенной, любимый мой Лето?
Он смог лишь удивленно воззриться на нее.
– На каждом шагу я вижу сверхъестественное, – сказала она.
Голос Лето стал хриплым. Даже он сам понял, что в нем зазвучали злобные интонации:
– Каждый человек создает для себя сверхъестественное.
– Не сердись на меня, любимый.
Снова в ответ раздался ужасный хрип.
– Для меня невозможно сердиться на тебя.
– Но когда-то произошло что-то непоправимое между тобой и Малки, – продолжала Хви. – Он никогда не рассказывал мне об этом, но сказал, что всегда удивлялся тому, что ты пощадил его.
– Из-за того, что он многому научил меня.
– Что произошло между вами, любимый?
– Я не хочу сейчас говорить о Малки.
– Прошу тебя, любимый, это так важно для меня.
– Я сказал Малки, что есть вещи, которые люди не должны изобретать.
– И это все?
– Нет. – Лето говорил с явной неохотой. – Мои слова рассердили его. Он сказал: «Ты думаешь, что если бы не было птиц, то человек не создал бы самолет? Глупец! Люди могут изобрести все!»
– Он назвал тебя глупцом? – Хви была потрясена.
– Он был прав. И хотя он отрицал это, но говорил он истинную правду. Он научил меня тому, что есть причины остерегаться изобретений.
– Значит, ты боишься иксианцев?
– Конечно, боюсь! Они могут изобрести катастрофу!
– Но что ты можешь с этим поделать?
– Бежать быстрее их. История – это постоянное состязание между изобретениями и катастрофами. Помогает образование, но его иногда оказывается недостаточно.
– Ты делишься со мной своей душой, любимый, ты знаешь об этом?
Лето отвернулся и начал смотреть в спину бежавшего впереди Монео. Процессия миновала первую мелкую ложбину. Теперь она сделала поворот и начала подниматься на Круговую Западную Стену. Монео двигался, как всегда, ставя ноги одну впереди другой и рассматривая то место, куда предстояло шагнуть. Но все же в нем появилось что-то новое. Лето чувствовал, что мажордом больше не стремится оказаться рядом с лицом своего Императора и не хочет разделять его судьбу. Еще один поворот, на восток, вокруг лениво отдыхающего Сарьира. Монео не смотрел ни влево, ни вправо. Он искал свой путь, свой пункт назначения, свою личную судьбу.
– Ты не ответил мне, – сказала Хви.
– Ты и без того знаешь ответ.
– Да, – заговорила Хви. – Я начала кое-что понимать. Я чувствую некоторые твои страхи. Думаю, что уже понимаю, чем ты живешь.
Он повернулся к ней изумленным лицом и перехватил ее взгляд… Это было поразительно. Он не мог оторвать от нее глаз. Его пронзил глубинный страх, руки его начали трястись.
– Ты живешь там, – сказала она, – где соединяются страх бытия и любовь бытия, соединяются в одном человеке.
Он, не мигая, продолжал смотреть на нее.
– Ты мистик, – продолжала она, – нежный к самому себе только потому, что находишься в самом центре вселенной, смотрящей вовне, смотрящей такими глазами, которыми не может смотреть никто, кроме тебя. Ты боишься разделить это с другими, но хочешь сделать это больше, чем кто бы то ни было другой.
– Что ты видела? – прошептал он.
– У меня нет внутренних глаз и нет внутренних голосов, – ответила она. – Но я увидела господина Лето, которого я люблю, и что я
Он оторвал от нее взгляд, боясь услышать то, что она сейчас скажет. Дрожь в руках усилилась, теперь трясся весь передний сегмент.
– Любовь, вот что ты понимаешь, – сказала она. – Любовь, и этим все сказано.
Его руки перестали дрожать. По щекам покатились слезы. Из тех мест, где слезы касались форельей кожи, начал подниматься синий дымок. Он почувствовал жжение и был благодарен за эту боль.
– Ты имеешь веру в любовь, – сказала Хви. – Я знаю, что мужество любви может опираться только на веру.
Она протянула руку и вытерла его слезы. Лето удивился, что капюшон из песчаных форелей не сократился, закрыв лицо от чужого прикосновения, как это всегда бывало.
– Знаешь, с тех пор, как я стал таким, ты – первый человек, коснувшийся моей щеки.
– Но я же знаю, кто ты и каким ты был, – просто сказала она.
