— Что? — первым не выдержал Сергей.
Надежда отставила стакан молока.
— Ничего… — пробормотала она.
— Уверена? — Сергей не сводил с нее глаз. Что-то было не так. Словно… словно она пыталась скрыть от него что-то важное.
Надежда кивнула. Она машинально смела крошки со стола, и уставилась тяжелым взглядом на Сергея. Вообще-то ей было о чем потолковать с любимым муженьком. Все что происходило в этом доме, смахивала на начало кошмара, когда все декорации подготовлены, действующие персонажи замерли в ожидании действа. Короткий взмах руки режиссера и…
(Хей, крошка, тебе на самом деле интересно, что будет дальше?)
Все эти сны, тревожные ожидания чего-то страшного, — оно грядет волной неописуемого ужаса, сплетая сон и явь в одну кошмарную нить, и нет способа предугадать, что будет потом. Останется ли все как есть, или рухнет прямиком в бездну. Сны похожие на явь. Реальность, что размазана странными, причудливыми картинами. Веселое безумие, стекающее густой липкой кровью в этих проклятых снах…
Хорошенько потолковать обо всем этом. Чтобы не осталось ничего недосказанного. Вот только… в таком случае придется выложить всю правду. Правду, что проявилась двумя параллельными черточками на полоске бумаги.
Только так, и не иначе. Выбросить карты на стол, показать все козыри. По-другому она не могла.
(Ты же собираешься быть честной, со своим любимым мужем?)
Жаловаться на все происходящее, забыв про секреты — это было бы неправильным.
Маски долой!
(Ну же, расскажи ему обо всем! Или ты боишься, дуреха?)
Сергей смотрел на нее, и его взгляд обжигал. На мгновение Надежде показалось, что это то самое безумие, что царило в ее снах, окрашивая их в кровавый цвет, вспыхнуло в глазах мужа.
— Этот дом… — начала она. — Я не знаю, это все так неправильно…
— Неправильно, что? — Сергей цедил слова, словно ненароком опасался, что скажет что-то лишнее. То, чего она не должна слышать. Пока…
Надежда прикусила губу. Слова, обернутые в блестящую обертку полуправды — будь осторожна, толстушка!
— Мне страшно — прошептала она. Сергей вздохнул — главное не волноваться. — Наверно нам нужно поговорить обо всем, что происходит…
Каждый раз, когда Сергей слышал эти слова, ему хотелось только одного — запихнуть их обратно в глотку, откуда они имели неосторожность вырваться.
— Что происходит, что? — Если она решила завести его, то это ей удалось сполна. Сергей заставил себя разжать кулаки.
(Держи себя в руках, малыш. Не дай этой стерве достать тебя…)
Надежда почувствовала, как слезинка покатилась по щеке, прокладывая первую дорожку. Только не плакать. Он не должен видеть слез.
— Я не знаю… — слова давались с трудом. Что она могла рассказать мужу? О том, что чувствовала себя чужой в этом маленьком мире, ограниченном стенами проклятого дома?
(Убирайся прочь, жирная, похотливая сука…)
Иногда тяжело подобрать нужные слова. Словно опускаются тяжелые шторы, не давая заглянуть в глубь самого себя. И тогда все, что остается — с трудом собирать слова, выстраивая длинные неуклюжие предложения, приходя в отчаяние оттого, что нет возможности сказать все, что хочется сказать. Третий глаз покрывается грязью, искажает реальность, не давая увидеть ее, передать все мысли и ощущения.
Что может быть легче? Подойти поближе, и прокричать прямо в ухо, так, чтобы любимый муженек не пропустил ни одного слова.
Это дом! Гребаный дом, в котором все против нее. Эти мрачные стены, холодные неуютные комнаты. Сны, в которых слишком мало от сна, и много больше яви, голоса в голове, что терзают душу, да много чего еще…
Вот только сделать это нелегко. Совсем трудно. Труднее даже, чем оторвать ногу от земли, стоя столбом в затхлом погребе, тупо рассматривая, как пылятся на полках трехлитровые банки, вдыхая сырой воздух, ощущая присутствие чего-то постороннего, нездешнего.
Сергей смотрел, как Надежда смешно морщит нос.
(Ты только представь, как в этой маленькой головке рождается некоторое подобие мысли…)
Он облизал губы. Ему вдруг захотелось напиться. Вдрызг, как раньше, чтобы возвращаться домой, нащупывая дорогу, спотыкаясь в розовом тумане, что становился вдруг осязаемым, наполнял душу смыслом. И все проблемы съеживались до размеров горошины, становились несущественными.
Сергей мотнул головой. Колокольчики звякнули, и наступила тишина.
Он молчал, рассматривая столешницу. Молчала Надя, вытирая слезы, и только пламя гудело в латунных форсунках, словно рой пчел.
Что-то было не так в этом разговоре. Это было похоже на игру в слова. Когда окончание каждого слова служило началом следующего. Вот только, похоже, один из них мухлевал, пытаясь увести цепочку слов не туда, куда следует…
(Что-то не так. Посмотри на нее, малыш — толстушка себе на уме. Парень, это же ясно как божий день.)
— Маленькие секреты — пробормотал он.
— Что? — спросила Надежда. — Что ты сказал?
— Нет… ничего — спохватился Сергей.
Все хорошо. Все просто отлично.
(Хей-хо, крошка — все в порядке)
