Лизиня убирает со стола, достает бумагу и чернила. Любит она писать письма. Со всеми ровесницами поддерживает дружеские отношения. Переписывается даже с теми загадочными родственниками из Литвы, о которых часто говорят, но которых в Земгале ни разу не видели. Лизиня, когда работала у вдовы пастора Тидеманиса, познакомилась с одной из этих двоюродных сестер матери. Та не была еще замужем и, изредка наезжая в Елгаву, обычно останавливалась у госпожи, у которой жила, когда училась. Случайно встретившиеся родственницы понравились друг другу и подружились. Пасху Лизиня провела в Литве, в семье старого Ванага. Были они люди богатые и важные. Старшие дочери, выданные замуж за зажиточных латышей, жили, словно настоящие боярыни, старший сын купил землю неподалеку от польской границы, женился на полячке и отдалился от родных, младший, «гордость семьи», служил в Петербурге в гвардии, куда он будто бы уехал «сам на собственной лошади». Лизиня переписывалась с младшей дочерью. Но было это не так-то просто — не то что с братом или с подружкой детства. Молодая родственница была человеком образованным, и переписка велась на немецком языке. И как бы легко ни изъяснялась Лизиня, писать было совсем другое дело. Столько слов полагалось начинать с большой буквы! Как справиться со всем этим? Часто зажмет она кончик пера в зубах, думает-думает, потом головой покачает. Бросит взгляд на тетушку: не подскажет ли?
Что такое, что?
Знаки препинания! Вот где камень преткновения! Точка, вопросительный и восклицательный знаки — те-то всегда оказывались на своих местах, там, где им и полагалось быть, но вот запятые и точки с запятой! Куда их ставить, как с ними поступать? Тут решить было трудно.
— Что тут поставить? — Лизиня прочла предложение и вопросительно посмотрела на тетушку, грызя кончик пера.
Та подумала и придумала.
— Какой знак стоял у тебя перед этим?
— Запятая.
— Ну, так смело ставь точку с запятой, не ошибешься. Смело, смело, будет правильно.
Из церкви Анны донеслись звуки органа. Стоголосый хор сотрясал старые стены. «Яви нам свет лица твоего, господи!» Сельские прихожане исполняли последний псалом. Сейчас начнут городские прихожане.
Тетушка уже ждала, величественная и нарядная в своем воскресном платье, сшитом специально для церкви. Шляпа, богато украшенная лентами, держалась на самой макушке, оставляя открытыми блестящие черные волосы. Черная шелковая накидка со складками, отороченная кружевами, доходила до юбки, которая, словно кринолин, топорщилась на целой горе накрахмаленных нижних юбок. Черные вязаные перчатки в сеточку. В руках книга с золотой чашей на одной стороне, с крестом — на другой.
— Хватит тебе.
— Я уже кончила, — ответила Лизиня, резким росчерком пера ставя в конце косую подпись.
Перечитала и вздохнула. Получилось не так, как хотелось.
— Ладно уж, что теперь. И так будет хорошо. Никто ведь печатать не станет.
Звонили во все колокола. Горожане шли к заутрене.
Мойн, мойн! Туда, сюда!
Нарядные, в легких туфлях на тонкой подошве, спешили елгавчане в церковь: латыши в одну, немцы в другую сторону, а среди них полунемцы, которых было большинство. У всех в руках черные с золотым обрезом книжки: на одной обложке чаша, на другой — крест.
После обеда Лизиня собралась к своим подружкам — сестрам Гузе. В доме говорили о них часто. Слышала о них Аннеле еще на новине, и тогда казались они ей принцессами, что живут в стеклянных дворцах, на недосягаемой высоте. Необычную тревогу внесли они в ее жизнь еще весной, в год смерти отца, — обещали приехать поскучать в деревне. Мамочка тогда вся захлопоталась: понравится ли таким важным гостьям? Лизиня купила белые фарфоровые тарелки, стеклянную сахарницу, чашки с цветочками. Из льняного полотна нарезали и подшили скатерти и салфетки. Но и тут сомневались, по нраву ли им придется. До чего ж изысканные манеры, должно быть, у этих Гузе!
Не увидела их. Отец умер, и все намерения рухнули.
А теперь тетушка сказала:
— Послушай, а сестренку ты не могла бы взять с собой к Гузе? Там сад большой, приволье, вот бы где она побегала.
Гузе жили в пригороде, в красивом доме с садом. Родители у них были люди зажиточные.
Лизиня помрачнела.
— Они ее не приглашали.
— Знали, что твоя сестра здесь и не пригласили?
— Да.
— Тогда, конечно, нельзя.
— А я и не пойду, как бы ни приглашали. Пусть хоть в карете приедут, все равно не пойду!
Аннеле произнесла это слишком горячо, с ненужным пылом.
Тетушка строго округлила глаза.
— Ну, ну, ну!
И больше ни слова. Потом ласковее:
— Ну и ладно! Мы с тобой пойдем в городской сад.
