— Что ж, значит двинулось с места?
— Слава богу, слава богу! — расплылась в улыбке Гриетыня. — Еще остались Теахен, Луисхен, Марихен, Валфридхен, но раз веревочка порвалась, разлетятся и остальные.
— А кто женихи?
— Кандидаты все, милая, кандидаты, — Гриетыня строго округлила глаза. — Побывали они у пробста, вот и приглянулись им обе. — И наклонившись к Лизине, вполголоса произнесла: — Говорят, правда, что не Луидорхен да Фридахен по нраву пришлись, а Теахен да Марихен, но старик — господи, прости меня грешную, — то бишь его милость, тут же и пресек: никакого, говорит, выбора. Раз берут, пусть берут по старшинству. Да и как не возьмешь, если с женой впридачу имение и место сами в руки упадут. Ведь слово-то пробста вес имеет. Одну дочь в Курземе, другую в Видземе. Места выгодные, имения большие.
Гриетыня с подробностями рассказала, как и что, и, спохватившись, вскочила:
— Заболталась я тут с вами! Как оставила посуду в кухне после ужина, так и стоит эта гора до сих пор. Сама наказала все бросить и сюда мчаться. Дело-то спешное.
— Успеем, успеем. Сколько вас теперь?
— С нашими сыновьями целая дюжина. Госпожа говорит: господа бога апостолы. Она человек святой, говорит, как библию читает. Да еще мы обе, да вы…
— Нас тоже двое. Сестра пойдет со мной.
— Ах, так! Ну, пусть, пусть идет, милости просим, — Гриетыня словно в гости приглашала. — Госпожа не такая. Одним ртом больше, одним меньше.
— Я думаю, сестра на хлеб себе заработает.
— Ах, так! Ну, да, да! Видно, я глупость какую сказала, — смутилась Гриетыня. И тут же взволнованно:
— Только приходите. Поскорее. А то мы уж места себе не находим.
Черное платье на госпоже пасторше трещало по швам. Было два выхода: или расставить в боках, или ждать, когда оно станет впору. К весне, как сказала сама владелица, когда вся она будет в делах да хлопотах, когда с нее семь шкур сойдет и превратится она «в щепку». Но представить себе «щепкой» тучную, румяную госпожу, юбка на которой еле сходилась в талии, перетянутой тесемками фартука, было чрезвычайно трудно.
Госпожа так и сяк поворачивала свои пышные телеса и размышляла. Расставить в боках? Не годится. Не пойдешь же на свадьбу в залатанном платье! Честь невесты требует, чтобы родня была одета с иголочки. Среди жениховой родни такие любители покритиковать есть! Покупать новое? А что скажут ее Куно, Херберт, Готлиб, Хелмут? Она же их грабит. Нет, нет! И все же, как ни верти, как ни крути, без нового не обойтись. Не последняя же это свадьба. В родне четыре пастора, и у каждого полно сыновей и дочерей, да у друзей, да у знакомых! Да, да! Если взвесить все, то и получается, что нужно новое. А что Лизиня посоветует?
Та сказала, что обязательно нужно новое.
А какое: из черного репса или черной тафты?
Из любого, но почему черное? Не надоело ли госпоже черное? Есть и другие подходящие цвета.
Ни боже мой! Стара она для другого.
Пусть об этом и думать не смеет, рассеяла ее сомнения Лизиня.
Раз так, хорошо, только под ее ответственность. Она так и станет всем говорить: барышня Авот не допустила, чтобы она, в который уж раз, вот уже пять лет подряд, с тех пор как умер муж, шила себе черное.
И расплывшись от удовольствия, госпожа встала и вышла.
Вскоре в дверь просунулась всклокоченная, пропахшая кухонным чадом голова Гриетыни.
— Ну, будет у нас новое платье?
— Будет, будет!
— Слава богу, слава богу! Так-то вот. Разве ж дело, чтоб Катерфелдиха всем рассказывала, что у Тидеманихи, мол, вкуса нет. Ложь все это. Отродясь у нас такого не водилось. Делаем, что можем. Иной раз, правда, из ничего хотим сделать что-то. Да не всегда выходит.
Рядом, в кухне, сердито зашипел котел, и голова Гриетыни исчезла.
Из ничего сделать что-то. В этом искусстве вдове пастора приходилось упражняться довольно часто. Начать с того, что в ее тесной квартире негде было как следует развернуться двенадцати «апостолам господа бога», четырем ее кровным и восьми сыновьям родственников и знакомых, которые были отданы на ее попечение. Родственники и знакомые шли на это, чтобы не уронить честь своего класса и дать возможность заработать ей лишнюю копейку на воспитание четырех сыновей, но они считали, что приносят большую жертву, так как довольно часто сомневались в педагогических способностях госпожи пасторши. Молодые люди, напротив, были чрезвычайно довольны, и даже самые изнеженные охотно мирились с неудобствами тесной квартирки и довольно скудной пищей, убеждая родителей, что нигде им не будет так хорошо, как у тетушки Тидеман. А она о «своих мальчиках» худого слова не говорила. Тайное соглашение удерживало обе стороны в равновесии. Приемная мать снисходительно, в силу своего малодушия, взирала на многие проделки своих подопечных, а двенадцать гвардейцев остерегались переходить дозволенные границы, что для них было связано с риском навсегда распрощаться со столь полюбившимся им лагерем.
Раз в неделю, соблюдая очередность, приезжал чей-нибудь отец — обсудить поведение мальчиков и поддержать на должном уровне авторитет. Если получалось.
