— Я сказала своим дамам, что у меня есть младшая сестра, которая у меня учится, и я должна взять ее с собой. Только с таким условием я согласилась работать у них дома.
— Что? Взять меня с собой? Что я, пакет какой-то?
— Ну, что ты, — погладила ее по плечу Лизиня. — Как же нам иначе устроиться?
— И они согласились?
— Как же им не согласиться? Вместо одной пары рук две получат, а платить станут за одну.
— Но это ужасно несправедливо!
— Иди скажи им об этом!
Аннеле попыталась скрасить горечь этих слов шуткой.
— Будем бегать по елгавским улицам с аршином и ножницами, как портяжка-еврей Иоске со своим сыночком или Ленивый и Шустрый Янкели.
— Будем делать то, что надо, — ответила Лизиня без улыбки.
Работать приходилось с восьми до восьми без перерыва. По утрам сестры встречали школьников, которые с портфелями и стопками книг спешили в школу. Аннеле пыталась не смотреть на них, идти мимо с гордо поднятой головой. Но как ни шла она, гордо или понурясь, избранники судьбы и внимания не обращали на маленькую работницу. Зато она думала о них весь день, весь день они стояли у нее перед глазами.
Хейдеманы жили в собственном доме на берегу Дриксы. Позади дома простирался сад, заросший деревьями и кустами, густой, без проблеска солнца. Сестры работали в комнате, окно которой затеняли высокие раскидистые каштаны. В комнатах был какой-то странный запах. Чем пахнет? Аннеле повела носом. Увядшими цветами, духами, чуть-чуть плесенью. Летом дом стоял необитаемым, окна почти не открывались. Воздух сырой, промозглый. Солнце сюда не заглядывало.
Лизиня молча ушла куда-то и возвратилась с охапкой одежды.
— Пори! — бросила одну вещь Аннеле. Она молчала. Не смеялась. Словно ее подменили. Похоже, угнетало ее что-то в этом доме.
«Так и суждено нам тут сидеть, словно в могиле?» — Аннеле тяжело вздохнула.
Довольно долго они работали молча. Вдруг за дверью раздался чей-то веселый голос, дверь отворилась, и влетела та, что распевала. Белый фартук. Белая батистовая наколка на пышно взбитых волосах. Протянула Лизине руку, шумная и быстрая.
— Добрый день, добрый день! Опять в нашу берлогу? У-у-у! — затянула она.
— Да что вы, Етыня, — старалась успокоить ее Лизиня.
— Дома ни души. Вы что ж, не слышите, какой тарарам мы на кухне устроили? Голубка уж не голубка, а настоящая сорока. Чтоб перевернулось все в этом доме мертвецов! Как сам с Алфонсом за дверь, так сама с козочками по магазинам. Сейчас они цветут — вчера баронов кошелек порастрясли. Теперь до обеда домой не жди. Может, еще прикажут обед в лавку к еврею нести.
— Барон снова уехал? Он же только вчера вечером вернулся!
— И хватило. Ночной головомойки с него хватило, — засмеялась Етыня. — Он, милочки, не чета этой сове. Да и кто запретить ему может? Уж лучше ему развлекаться.
— Что же это такое? Вечно одно и то же: барон Хейдеман развлекается. А как он развлекается?
— А сейчас покажу.
Етыня подбежала к столу и с силой стала бить по столешнице ладонью.
— Шлеп, шлеп, шлеп — вот его развлечение!
— Карты?
— А что б вы думали? Пьет и играет напропалую.
— А молодой барон?
— Алфонсинь-Пампушка? Пуговка? Берет пример с папаши. Как деньгами разживется, так и пускает их на ветер. А мы тут крутись. Ох, и достается! Только из-за его папаши и липнем к этому дому, словно мухи к горшку с медом, сердце-то у барона доброе.
— Так вы на стороне барона?
— А как же? Он для нас как гость, сразу и праздник. Столы ломятся, снеди в кухне пропасть'. Но пройдет время — и снова война. Сын на стороне отца, дочки с матерью. А та — ну, чистая сова. Как начнет на него наскакивать — сам черт не выдержит. Отчего бы ему не сбежать, коли еще и ангелы призывают?
— Карты?
— Карты само собой. Разве ж… И то и се, и то и се, мало ль чего нет на свете.
Етыня загадочно повела глазами.
— Ах! — с таинственным видом наклонилась она к Лизине. — Что я вам расскажу…
Но тут на глаза ей попалась девочка. Рассказчица смолкла. И затянула совсем другое:
— Ах, вот какая у вас сестренка! Учится? Ну, учись, учись! А что ж делать-то? Иголка — хлеб бедняка. Не пора ли вас на «вы» величать? Смех один! Тоже мне птица! К причастию не ходила еще? Ну, ясное дело, ясное дело.
Етыня, казалось, успокоилась. Подошла, перетряхнула одежду.
— Ну, что вот она с этими тряпками! На ярмарку, что ли, поедет? Шьет да перешивает. Еще два сундука такого барахла. Двенадцать у самой, двенадцать у одной козочки, двенадцать у другой. Ну и работы у вас! До второго пришествия не справитесь.
— Я сказала баронессе, чтобы она купила материал на новые платья. Так и договорились. Каждой по наряду, и все. Времени у меня в обрез. Не стану я этот хлам чинить.
— Вот и пусть раскошеливается. Экономить ей, что ли, надо? Разве у старья владелиц не найдется? Найдется, и немало. Пусть только оставит без присмотра.
— Баронесса экономна.
— Экономна? Сказки все это. Лучше послушайте, какую смешную историю я вам расскажу…
Тут Етыня внезапно умолкла — в ноздри ударил запах горелого.
— Ой, щипцы горят, — вскрикнула она и, уже стоя в дверях, добавила: — Я приду к вам работать.
