Голос евнуха беспрепятственно проникал через тонкие занавески на лоджии. В рассуждениях о страсти звучала божественная безмятежность — вполне объяснимая. Голос то извивался на разные лады, то взмывал ввысь, а временами, как будто невольно выдавая всю глубину страданий оратора, артистично срывался и глотал окончания от нехватки воздуха. Юноша, стоящий у колонны на лоджии, мерно покачивал головой из стороны в сторону. Нахмуренный лоб прорезали морщины, неглубокие в силу юного возраста; веки были опущены, словно их тянуло вниз непосильное бремя. Сад был залит закатным светом — бесстрастным, как евнух, но даже сумерки не могли скрыть, что юноша высок, рыжеволос и изыскан. Его губы дрогнули, издавая вздох.
Старик, тихо сидящий у другой колонны, поднял голову.
— Мамиллий?
Юноша повел плечами под тогой, однако глаз не открыл. Лицо наблюдавшего за ним старика было непроницаемым; в лучах закатного солнца, отраженных от каменного пола, нос казался небольшим, а рот — неестественно безвольным. Впрочем, за маской благодушия угадывалась легкая улыбка.
— Пусть продолжает, — чуть громче сказал старик.
Зазвучала арфа: тоника, доминанта и субдоминанта — три краеугольных камня Вселенной. Голос взмывал все выше, а солнце неумолимо продолжало опускаться. Мамиллий поморщился. Старик подал знак левой рукой, и голос мгновенно умолк.
— Подойди ко мне! Расскажи, что тебя тревожит.
Мамиллий открыл глаза. Повернув голову, взглянул вниз на сады — тенистые зеленые террасы, границы которых обозначали тисы, кипарисы и можжевельник, — затем на мерцающее море под ними.
— Ты не поймешь.
Старик скрестил ноги в сандалиях на скамеечке и откинулся на спинку кресла. Сложил вместе кончики пальцев, блеснув аметистовым перстнем. Закат раскрасил его тогу роскошнее сирийских мастеров; широкая пурпурная кайма казалась черной.
— Понимать мне положено по статусу. Ведь я твой дед, пусть ты и не принадлежишь к основной ветви имперского древа. Поведай же, что тебя тревожит.
— Время.
Старик серьезно кивнул.
— Время убегает сквозь пальцы, подобно воде. Нам только и остается, что в изумлении наблюдать его быстротечность.
Мамиллий вновь закрыл глаза, наморщил лоб и принялся мерно раскачивать головой.
— Время стоит на месте. Каждый день тянется вечность. Я не в силах выносить длительность бытия.
Старик на мгновение задумался, потом вынул из стоящей справа корзины какую-то бумагу, бегло просмотрел и бросил в левую корзину. Множество искусных рук потрудилось над тем, чтобы придать его облику исключительное благородство, заметное даже на фоне погруженного в полумрак сада, и безупречность, от блестящей под редкими седыми волосами лысины до кончиков ухоженных ступней.
— Миллионы людей уверены, что внук Императора — пусть и от побочной ветви — совершенно счастлив.
— Я уже испытал все возможные пути к счастью.
Император издал странный звук, который можно было бы принять за смех, если бы он не завершился приступом кашля и по-римски громким сморканием, и снова обратился к бумагам.
— Час назад ты хотел помочь мне с петициями.
— Тогда я еще не начал их читать. Неужто весь мир думает только о том, как бы вымолить себе подачку?
В саду вспорхнул соловей, опустился на темной стороне кипариса и робко взял пару нот.
— Продолжай сочинять поэзию. Мне особенно понравилось стихотворение, которое ты решил выгравировать на яичной скорлупе. Оно потешило мои чувства гурмана.
— Я узнал, что так уже делали до меня. Больше не буду писать стихов.
Некоторое время они молчали, готовясь внимать соловьиным трелям, но птица, будто почуяв высокое происхождение слушателей, смутилась и улетела.
Мамиллий тряхнул тогой.
— Все эти годы я скорбел об Итисе[4]. Что за глупая страсть!
— Попробуй другое искусство.
— Декламацию? Кулинарию?
— Для первого ты чересчур застенчив, а для второго — чересчур молод.
— Мне казалось, ты поощрял мои наклонности гурмана.
— Пойми, Мамиллий, кулинария — это не юношеские забавы, а способ воскресить юность.
— Отец Империи любит говорить загадками. Но мне по-прежнему скучно.
— Не будь ты столь восхитительно прозрачен, я прописал бы тебе отвар сенны.
— Увы, мой стул регулярен до отвращения.
— Причина в женщине?
— Неужто я похож на дикаря?
На сей раз Император не сдержался. Он почти совладал с выражением лица, однако затрясся всем телом и через миг расхохотался до слез. Лицо юноши порозовело в закатных лучах.
— По-твоему, я смешон?
— Прости. Не знаю, поймешь ли ты, что отчасти моя суровая нежность к тебе коренится в твоей… Мамиллий, ты так отчаянно современен, что лишаешь себя простых радостей из боязни прослыть старомодным. Если бы ты только мог увидеть мир моими скорбными гаснущими глазами!
— Беда в том, дед, что я не ищу радостей. Ничто не ново под луной. Все уже изобретено, все изучено. Время застыло.
Император бросил в корзину очередное прошение.
— Ты слышал о Китае?
— Нет.
— Я впервые узнал об этой земле лет двадцать назад. Тогда я решил, что это остров где-то за Индией. С тех пор мне удалось собрать кое-какие обрывочные сведения. Известно ли тебе, Мамиллий, что Китай — Империя побольше нашей?
