— Я тоже… Ладно, душа. Ты надоедала мне достаточно долго. Я много перенес. Мне ничего не осталось. Хотя я еще могу сделать тебя счастливой. Делай, что должна.
Потом он на миг закрыл глаза, а когда открыл их, душа исчезла.
— Душа! — позвал он.
Ответа не было.
Разницы Джек не ощущал. Правда ли они соединились?
— Душа! Я дал тебе то, что ты хотела. Ты могла бы, по крайней мере, поговорить со мной.
Ответа не было.
— Ну ладно! Кому ты нужна!
Потом Джек повернулся и оглядел опустошенную землю. Он увидел, как косые лучи солнца окрасили сотворенную им пустыню. Ветер немного утих, и, казалось, воздух поет. Несмотря на разруху и тлеющий огонь, пейзаж был красив несущей печать проклятия красотой разрушения. Не следовало так терзать землю, если бы не что-то в нем самом, что принесло боль, смерть и бесчестие туда, где их прежде не было. Тем не менее вне этой бойни, или, точнее, над ней, было что-то, чего Джек раньше никогда не видел. Словно все, на что он смотрел, могло стать лучше. Вдалеке виднелись разрушенные деревни, срезанные горы, сожженные леса. Он был в ответе за все это зло — он действительно заслужил свое прозвище. И все же он чувствовал, что из этого вырастет нечто иное. Хотя эту заслугу он не мог себе приписать. Он мог лишь нести вину. Но Джек чувствовал, что предвидение того, что может случиться теперь, когда изменился Порядок мира, больше не может его-напугать. Нет, не то. По крайней мере, еще нет. Новым порядком вещей станет преемственность света и тьмы, и Джек чувствовал, что это будет неплохо. Тогда он повернулся лицом на восход и, промокнув глаза, продолжал смотреть, потому что ощущал — прекраснее он ничего не видел. Да, решил он, должно быть, у меня есть душа — раньше ничего подобного. я не чувствовал.
Башня перестала качаться и начала разваливаться.
Вот чего я добивался, Ивен, подумал он. Я даже говорил об этом — когда у меня еще не было души. Я изменился, и имел в виду именно это: мне было жаль не только тебя. Весь мир. Я прошу прошения. Я люблю тебя.
… И, камень за камнем, башня рухнула, а Джека бросило вперед через балюстраду.
Правильно, подумал он, чувствуя, что ударяется о перила. Только так и должно быть. Выхода нет. Когда ветер, огонь и вода очистят мир, а злобные существа погибнут или будут унесены прочь, последний и самый великий из них не должен избежать этого уничтожения…
Он слышал сильный шум, словно от ветра, — это рухнула балюстрада и перила скользнули вперед. На мгновение звук стал прерывистым, словно хлопало вывешенное для просушки белье.
Когда Джек оказался на краю, он сумел обернуться и посмотреть вверх. Падая, он увидел в небе темный силуэт, который рос, пока Джек глядел на него.
Конечно, подумал он, он наконец увидел восход солнца и освободился.
Сложив крылья, с бесстрастным лицом, вниз, как черный метеор, падал Утренняя Звезда. Приближаясь, он во всю длину вытянул руки и раскрыл огромные ладони.
Интересно, подумал Джек, он успеет?
Дрейф… Безмятежный, но неумолимый. Мирный, но безжалостный. Дрейф.
Стрела молнии, за ней бесконечный вздох…
Рывок, падение…
Медленный душ из ажурных кусочков, некоторые из них складываются в картинку около меня…
…И я начинаю узнавать.
Однако так, как будто я все это пережил когда-то.
Потом картинка готова, и я созерцаю ее в завершенности, будто пользуясь правом, дарованным мне вечностью.
Существовала последовательность по принципу домино, и не составило труда выстроить ее так, так и так.
Вот. Например.
…Уходим из клуба холодным субботним вечером в ноябре. По-моему, было немногим позже половины одиннадцатого. Эдди был со мной, и мы стояли у выхода за стеклянными дверями заведения, застегивая плащи и глядя на унылую улицу Манхэттена; порывы ветра гнали мимо нас обрывки бумаги, пока мы ждали, когда Дэнни подгонит машину. Мы молчали. Он знал, что у меня все еще скверное настроение. Я вытащил сигарету. Он торопливо дал мне прикурить.
Наконец подкатил блестящий черный лимузин. Я как раз натянул одну перчатку, держа другую в руке. Эдди, открыв дверцу, придержал ее для меня. Я вышел на улицу, и холодный ветер хлестнул меня по глазам, они заслезились. Я задержался, чтобы достать платок и вытереть их, отвлекаемый тогда ветром, ленивым гудением двигателя на холостом ходу и несколькими отдаленными сигналами автомобильного гудка.
Опустив платок, я сразу заметил, что в машине на заднем сиденье сидел неизвестный, и в ту же секунду до меня дошло, что заднее стекло опущено, а Эдди отступил от меня на несколько шагов.
Я услышал выстрелы, ощутил, как в меня пару раз попали. Но еще много времени должно было пройти, прежде чем я узнал, что меня подстрелили четыре раза.
Моим единственным утешением за миг до того, как погасли все огни и когда я, корчась, валился на землю, стало то, что я увидел, как улыбка исчезла с лица Эдди, как его рука дернулась к его собственному оружию, но не успела, а потом медленное начало его падения.
И вот так я видел его в последний раз в жизни, падающим за миг до того, как он рухнул на мостовую.
Вот еще.
