Обратно мы все же поехали на электричке. Дети спали, Лида спала, я допивал остатки морковного сока и смотрел за перемещениями пассажиров. Они скакали с места на место, как водные паучки. Пьяные охранники и контролеры резались в домино и кричали время от времени: «Рыба!» Беззубый старик ходил туда и обратно, пытаясь продать букет укропа. Потом зашел другой старик и стал продавать пачки гашеной извести, которая, как известно, способствует быстрому разложению чего угодно. Один пассажир после долгих раздумий все же купил упаковку.
Огромные снеговые холмы за несколько дней растаяли, сделав землю вокруг ЖК «Европа-сити» не по-европейски черной и студенистой.
Свежий воздух и морковный сок все же принесли частичный эффект — кровью в туалет я не ходил, но странная тяжесть и жар в животе, в сочетании с холодом кожи, никуда не исчезли. Каждое утро я просыпался от резкой боли в груди и ребрах — на меня наваливался Никита, почему-то всегда без трусов и подгузников, хохочущий и пускающий пузыри. Его мелкий нелепый отросток спереди или вечно намокшая красная задница изо дня в день были первым, что я видел, только продрав глаза. Никита проваливался под одеяло и снова выныривал, как белый медведь, который ведет на весеннем тающем льду охоту. А я был его зазевавшимся жирным тюленчиком.
Дети с их постоянным воем и лаем и визгливыми требованиями становились привычным фоном. Только время от времени приходилось задумываться: не затянулась ли эта комедийная мелодрама с моим участием. Я как будто стоял посреди съемочной площадки во взрослом чужом костюме, который был мне больше размеров на пять, с накладной лысиной, и ждал, когда наконец придет режиссер и спросит: кто привел сюда этого мальчика?
Может, из-за болезни, а может, из-за детей, от которых было не спрятаться, половая суета превратилась в лучшем случае в половую размеренность. Я смотрел на неестественно белое, стерильно чистое тело Лиды, щупал его, трудился над ним, пытаясь извлечь хоть отдаленно похожий на страсть звук. Но звук издавал только диван, нуждавшийся в срочной наладке. Лида была терпелива к моим недостаткам, раздражительности и бытовой беспомощности, но она была терпелива вообще ко всему, терпелива и равнодушна. Она говорила чересчур тихо, невыразительно, и хотя дети упорно не обращали внимания на ее слова, она и не думала повышать голос. Наверное, ее научили этому в каких-то американских учебниках, наставляющих общаться с детьми, как с профессурой на коллоквиуме, а не как с бандой карликовых грабителей и смутьянов, на коих они походят гораздо больше.
Если не удается в юные годы набраться ума, то с годами идиотизм будет только наращиваться. И тем быстрей, чем отчаянней будут попытки вырваться из него. С идиотизмом дела обстоят точно так, как с зыбучим песком или болотом. Вот и я совершил глупость, которой столько лет счастливо избегал. Умудрился на ровном месте, от скуки, обложить себя обязательствами перед чужими людьми. В неуклюжей попытке вырваться из так называемого одиночества. Хотя одиночество было самым меньшим из зол, а может, наоборот, единственным благом.
Мне казалось, что ЖК «Европа-сити», где я поселился с детьми и Лидой, — в самом деле островок рационального мира в море беспокойного помешательства. Но теперь я увидел, что благополучный мещанский фасад скрывал и что-то другое. Главным образом тот же загадочный Петербург, что и на улице Комсомола.
Сперва мое внимание привлекла старуха в противоположном окне. Эта старуха на вид была самой обыкновенной. У нее было желтое волосатое лицо и волосатое пальто без цвета, розовая нашлепка-шляпа, острые и въедливые, как будто царапающие мир маленькими гвоздями, глаза.
На балконе старухи жила ворона без одного крыла. Я часто видел, как они общались между собой на смешанном бормочуще-каркающем наречии. Старуха в красном растрепанном кресле и ворона, которая скачет вокруг нее.
Как-то я встретил в лифте эту старуху с замотанной в бинт рукой. У ворон очень длинный клюв, который легко разрывает плоть. Наверное, она чем-то сильно расстроила свою ворону.
Позже я обратил внимание, что у старухи в подчинении находятся и вороны со всей округи. Каждое утро она выходила их подкармливать вонючей требухой, от которой приходилось закрывать окна. Вороны, уже предчувствуя ее выход из дома, собирались в круг и молча и чинно ждали, как посетители в очереди. Этот круг был ровней, чем круг, начертанный циркулем. И устраивался этот вороний круг всегда на одном и том же месте — между детской площадкой и оранжевым автоматом для сбора собачьих фекалий. От вида этого идеально ровного круга что-то шевелилось в боку, царапая внутренности. Было чувство, как будто в кишках или печени у меня тоже сидит ворона или птица калибром поменьше. Почти как в стихотворении Чарльза Буковски, про синюю птицу:
