Я вышел из кухни, еле переставляя ноги, я шел навстречу зеркалу, в котором не видел лица, а только костлявое туловище подростка-акселерата. И всего на пару секунд, но мной овладело полное ощущение — я был с отцом, и да, я погиб. Спасибо, что нашлись неравнодушные люди, которые изыскали возможность оповестить меня об этом. А то бог знает сколько еще я пробыл бы в этом трагическом и нелепом неведении.
Отец в самом деле позвал меня тогда в турпоход, и это могло стать началом оттепели. А поехать с ним помешала какая-то мелкая причина, которую я уже в день аварии позабыл.
Но тот вывих реальности был мгновенным, а этот, со снимком могилы и статьей, протянулся во времени и продолжал тянуться изо дня в день невыносимо рутинно.
Я взял у Лиды чистый блокнот с логотипом зубной клиники и долго сидел, разглядывая обложку. Веселый отряд зубов в костюмах бойскаутов шагал на обещавшую быть очень веселой прогулку. Оставалось только догадываться, какой пугающий символизм скрывался за этой картинкой — цинга, сифилис, сахарный диабет и другие болезни и ситуации, включая обыкновенную старость. В этом блокноте я составил план посещения петербургских кладбищ. Было ясно, что мне нужны только те, что основаны до революции — таких среди сохранившихся я насчитал тринадцать штук. К ним можно было прибавить и кладбища из Ленобласти, но я все же решил их не брать — в «Википедии» было ясно указано место смерти, и место захоронения должно было ему соответствовать. Я начертил карту, составил график посещения — по одному кладбищу через день. Я бы объездил их все за пару-тройку дней, но все же нельзя было совсем бросить Лиду с детьми. Нужно было появиться в редакции после фиаско с похотливым пенсионером и, выдержав поток шуточек и поучений, получить второе задание.
Само собой, я действовал конспиративно: вряд ли Лида отнеслась бы с должными чуткостью и пониманием к тому, что вместо всех генеральных уборок, походов по магазинам и прогулок с детьми я ищу собственную могилу.
Я решил, что просто сошлюсь на необходимость время от времени оставаться наедине с собой. Вполне естественное желание для многолетнего затворника, который сменил келью на парк развлечений для гиперактивных детей. И в этом парке ему отведена роль боксерской груши. Все равно дома от меня было мало толку — большую часть времени я бесцельно болтался посреди комнаты, как водоросль в аквариуме, которую от скуки трепали две маленькие пираньи.
Никита с инквизиторским маниакальным напором продолжал преследовать меня одним и тем же вопросом о месте крещения, хотя я уже неоднократно давал ему и правильный, и шутливый ответ, и пробовал не отвечать — ничего не срабатывало. Но наверняка все же существовал единственно верный ответ, который бы запустил в нем что-то вроде режима самоуничтожения.
Я решил начать с Александро-Невской лавры — там было сразу несколько кладбищ, и все старинные, часа за полтора их можно было легко обойти.
Когда я уже стоял в дверях, позвонил Женя. Его звонок должен был застать меня на улице, но я завозился из-за грубых шнурков на военных сапогах, которые мне подарила Лида. Она увидела, что я хожу в летних кроссовках зимой, и ей стало жаль меня. Но только подаренные этой чудесной женщиной от чистого сердца сапоги были уродливыми и неудобными. Женя только вернулся из Индии, где, как я узнал позже, расстался с женой. Он наверняка истосковался по старым друзьям, но предложение совместной прогулки по кладбищу отверг с внезапной враждебностью. Мы условились встретиться сразу после, пойти в «Столовую № 1» — устроить пир живота, обожраться до забытья, восславив тем самым ценности жизни, здоровья, энергии молодости. А вот ценности умирания, иссякания этой самой энергии — это как-нибудь без него, это уж я как-нибудь сам: наверное, что-то такое обдумывал Женя. А может, причина враждебности была в чем-то другом, все-таки я не мог влезть ему в голову.
Направляясь к некрополю в тряском трамвае, я размышлял о той странной тяге, которую испытывал к кладбищам, пока жил в Москве, и которая в Петербурге совсем пропала. В Москве кладбища интересовали меня как места для прогулки и уединения, где можно свободно пить алкоголь, прикинувшись родственником кого-нибудь из почивших. Как места, где люди ведут себя скромно и скорбно, именно так, как людям пристало всегда и всюду себя вести. Где ты читаешь или же пьешь портвейн, обсуждаешь с приятелем сплетни — на поле из разложившихся тел, накрытых, как покрывалом, землею. И это придает трагическую остроту любому вашему жесту, любой самой глупой фразе. Как контекст пожирающей всех чумы создает рамку трагедии сборнику порноновелл «Декамерон» Бокаччо.
Видимо, из-за того, что в Петербурге и так все проникнуто влажной кладбищенской аурой и даже детские площадки собраны из могильных плит, этот эффект терялся. И поход на кладбище в Петербурге следовало бы сравнить с хождением в тир в самый разгар войны, в перерывах между боями.
