– Но теперь вижу, что была не права. – Она сжала его загрубелую ладонь своими ладошками. – Прости меня, Томас. Я знаю, что ты носишь в груди боль утраты брата, но придя сюда, ты выказал готовность искать Божьей помощи.
Итак, осознал Блэкстоун, она считает, что он раскаивается. Лучшего исхода он и пожелать не мог, даже если бы молился о подобном.
Она ждала ответа, нахмурившись в опасении, что он может отказать.
Он знал свои чувства к ней. Он, бесспорно, ее любит, а теперь и его сомнения в ее отношении оказались беспочвенными. Все снова хорошо, но если приносить обеты в храме Божием, то он клянется больше никогда не поддаваться этим бесконтрольным чувствам. Он накрыл ее ладонь своей. Оставшись в этом неприютном, гнетущем месте на мессу, он произведет благое впечатление на знать и привяжет ее к себе крепче, чем под силу любым его словам.
– Тебя не за что прощать, – молвил он.
Дальний колокол зазвонил снова, призывая рассвет дня Рождества пролить на мир свет.
Богомольцы удалились к теплу и пище в ожидании, когда д’Аркур созовет гостей для празднования святого дня, хотя, подумал Блэкстоун, надо еще порадеть, чтобы обрести хоть какое-то утешение в заунывной литургии приглашенного священника, справлявшего мессу. Не замечая дождя, он дожидался, когда Христиана выйдет из часовни вместе с Бланш д’Аркур, пожелавшей непременно заплатить священнику серебром из собственного кошелька. Он с терпеливым спокойствием считал, что план его сработал, потому что аристократы и их жены хоть и неохотно, но признали его присутствие. И лишь когда Ги де Рюймон сопровождал свою жену из часовни на улицу, где разыгрывалось вялое подобие бури, оказалось, что его уловка не прошла незамеченной.
– Твердая скамья и холодный пол сосредоточивают разум человека, как удавка висельника, господин Томас, – изрек Де Рюймон. – Я знаю, что предпочитаю сам, но человек видный должен быть способен заплатить нищенствующему монаху за раскаяние. – Он улыбнулся Блэкстоуну, прежде чем жена обернулась поглядеть, что это его задержало под холодным дождем, и тогда ее жгуче-неодобрительный взор заставил его нахмуриться. – Улыбаться врагу в нашем доме грех, но, надеюсь, придет день, когда вас перестанут считать таковым. Доброго вам Рождества, юный англичанин. – Он направился было следом за женой, но потом обернулся. – Помолиться с врагом – ход ловкий, – быстро проговорил он, тут же нагнал жену и повел ее в дом.
«Неужто это было настолько очевидно?» – задумался Блэкстоун. Ги де Рюймон прозорлив и вроде бы не столь недоброжелателен, как большинство остальных, и Блэкстоун охотно побился бы об заклад, что больше никто не разглядел в его смиренном присутствии в задних рядах часовни ничего, кроме того, чем оно выглядело. Впрочем, может статься, жест Ги де Рюймона означал признание и прощение за бойню под Креси. Не так уж неслыханно, чтобы рыцари из противоборствующих армий объединялись, чтобы сразиться за общее дело. Какое дело? И когда? – ломал он голову. Минутку спустя на пороге показалась Христиана под ручку с графиней. Обе короткими быстрыми шажочками, как две деревенские девушки, спасающиеся от дождя, пробежали мимо Томаса. Бланш едва удостоила его взглядом, а Христиана скромно потупила очи долу. На сей раз он не позволил отчуждению задеть себя. Она тоже вынуждена играть свою роль, точь-в-точь как Блэкстоун. Он покинул холодный двор. Если французы придерживаются тех же традиций, что и англичане, д’Аркур собирает материю и новые одежды, чтобы одарить слуг в честь дня святого Стефана[26], как только пиршества и молитвы окончатся.
Он решил позволить нормандцам разговеться после ночных бдений и дождаться, когда его призовут. Угрызения совести, острые, как щепка Креста Христова, понуждали его испросить прощения д’Аркура за реплику, отпущенную Уильяму де Фосса. Это была рассчитанная издевка, да к тому же неучтивая. Решение пришло быстро: этого он делать не станет. Воинственный француз может хоть подавиться собственной ненавистью. Томас планировал отправиться в Кале, как только Уильям Харнесс будет способен выдержать путешествие. Блэкстоун успел проникнуться к нему симпатией и считал своим долгом вернуть королевского вестника живым и невредимым. Теперь все прояснилось. Король Эдуард возьмет французскую корону, а Томас возьмет Христиану на родину в Англию. Дождь поутих, и на несколько минут показалось жиденькое солнце, пронзив лучами света серые тучи. Ангелы Божьи указуют ему путь.
Христиана помогла Бланш переодеть промокшее платье, сбросив с плеч мрачный шерстяной наряд, надетый к мессе. Они выбрали более нарядное и элегантное платье. Надевая на шею заступницы драгоценное ожерелье, Христиана бросила взгляд за окно и увидела Блэкстоуна, вышагивающего по крепостному валу.
– Ты же знаешь, что они им воспользуются, – заметила Бланш д’Аркур, перехватив ее взгляд.
– Кто? – встрепенулась Христиана, сообразив, что отвлеклась.
– Те, кто собрался здесь с моим господином и мужем.
