Четыре часа спустя я был выдохшийся, потный, несчастный, и сам на себя злился. Санди велела Эммериху показать мне спальню с ванной. Наличествовал стенной шкаф с полотенцами и халатами. Я помылся, скользнул в кровать, заложил руки за голову, и уставился в потолок. Появилась Санди в одежде для верховой езды, но я все еще был слишком злой, чтобы восхититься. Она знала, что что-то не так. Она тактично убежала в ванную. Через десять минут она присоединилась ко мне в постели.
Она сказала — Если не хочешь, не говори мне ничего.
Я хочу кое-что сказать. Ты — самый удивительный человек из всех, кого я когда-либо встречал.
Я не кривил душой. Она сама все это организовала, подготовила меня, привезла меня сюда, и так далее — сделала мне самый уникальный подарок на день рождения — возможно, в истории человечества. У нее было право ждать чего-то взамен, чего-нибудь большего, чем моя мрачная рожа и мое ворчание. В связи с моим поведением она имела право показать, что она обижена, и не слегка. Но не показала. Она сперва подумала обо мне, а потом уже о себе. Она поняла. Будь я на ее месте, был бы я также щедр? Также великодушен? Сомневаюсь. Я перекатился на нее. Глаза ее широко открылись.
Она сказала — Я все это время представляла тебя голым.
Я вошел в нее, запустил пальцы в ее волосы, поцеловал ее в нос. Я пробормотал — Я тебя не заслуживаю.
Она сказала — Заслуживаешь. Она сказала это, открываясь подо мной, прижав пятку к моей спине, медленно поводя грудью по моей груди. Она сказала — Ты просто этого не понял пока что. Она застонала. Она сказала — Нет, не двигайся. Нет еще.
Я проснулся в шесть утра — проспав больше двенадцати часов — протянул руку — и она была рядом, рядом — наша вторая целая ночь вместе, действительно вместе, мы засыпали и просыпались вместе — и у меня появились сомнения по поводу моего музыкального дара. Одно дело — слышать музыку в голове. Другое дело — имитировать компьютером симфонический оркестр, хотя разница в этом случае не слишком большая, ничего драматического. Но совсем, совсем другое дело, возможно убийственное дело — слышать эту музыку живьем, и сразу осознать все очевидные недочеты, которые ранее очевидными не были.
Поагонизировав по этому поводу, я принял решение.
Я позвал тихо — Санди?
Да?
Она не спала.
Когда следующая репетиция?
Э… Когда хочешь. Сегодня? Завтра?
Мне нужно в город.
Сейчас?
Да.
Может, позавтракаем сперва?
Купим что-нибудь в городе. Ты будешь завтракать, а я буду корректировать. Затем я распечатаю новую версию. Затем сбегаю вниз, в центр копий, и сделаю копии для всех. У Эммериха сегодня выходной.
Сомневаясь, она сказала — Что ж, я могла бы остаться здесь, а ты бы послал по факсу оригинал, и я бы сделала копии…
Я сказал — Нет, я хочу, чтобы ты со мной поехала.
Она расстроилась, хотя знала, конечно, что тут уж ничего не поделаешь. Она все знала.
Она сказала — Дай мне несколько минут.
Она выскользнула из кровати, умопомрачительно желанная — силуэт и запах — в утренних сумерках, и исчезла в ванной.
Мы бегом пересекли столовую — я успел заметить полностью сервированный стол. Глазунья, оладьи, тост, кофе, сок, и… Санди взялась за дверную ручку. Я взялся за ее плечо.
Санди.
Да?
Мне так жаль. Я такая эгоистичная свинья.
Я встал перед ней на колени. Я спрятал лицо в складках ее легкой юбки — слишком легкой для утренней прохлады.
Я сказал — Я люблю тебя, Санди. Но это нужно сделать.
Она спросила грустно — Прямо сейчас?
Да. Не медля ни минуты. И вести в этот раз буду я.
В машине она скинула туфли, опустила спинку сиденья, и положила ноги на плоскость над перчаточным отделением, к ветровому стеклу. Хвастаясь, возможно, неотразимой красотой пальцев. Затем она уснула. В конце концов было шесть тридцать утра.
