– Если буду должен. Это значит – пойти против фамильных традиций., но пытаться вырвать контроль над состоянием у родного отца, когда он еще жив и дышит, тоже не вполне традиционный метод, однако Роберта это не остановило. – Взгляд его стал жестким. Когда бы он не говорил о Роберте, то превращался в другого человека, в чем-то более сухого и отстраненного. Он встряхнул головой. – Знаешь. он дошел даже до того, что подготовил план перестройки Кайавы! "Проект развития и переустройства Кайавы", если угодно. Нашел архитекторов, подрядчиков, политическую поддержку в Олбани. За всем этим стоял Барни Рот, известный архитектор, тот самый, который возвел на Пятой Авеню это кошмарное сооружение из черного стекла. И он никогда не простил меня. Они с Робертом превратили бы Кайаву в какую-то чертову корпорацию и понастроили бы там тысячи домов! – Он рассмеялся. – Я должен это остановить. Будь я проклят, если хочу увидеть, как он превращает Трест в какой-то конгломерат, и с советом директоров и общими акциями, продаваемыми га бирже, но именно это они собирался сотворить, или нечто, очень похожее.
– Кому же ты оставишь свое состояние?
– Не знаю. Точно я еще не решил. Если бы в семье был хоть кто-то, кому я мог бы по-настоящему доверить управление делами! Патнэм, к несчастью, не подлежит обсуждению. Одно время я думал о Сесилии, но она, в конечном счете, всегда поступает, как хочет Роберт. Может быть, придется оставить контроль больше, чем одному человеку, хоть мне и противна эта мысль…
– Но разве это не то же самое, что, по твоим словам, сделает Роберт? Учреждение совета директоров?
– Чепуха! – рявкнул Артур. – Это совсем другое. – Но он посмотрел на нее с явным уважением. Неужели потому, что она нашлась с ответом? – удивилась Алекса. Или потому, что попала в точку? Вид у него был задумчивый. – Конечно, в том, что ты сказала, что-то есть, – ворчливо согласился он.
– Это было просто предположение.
Он встал и потянулся, затем принялся неустанно расхаживать взад-вперед.
– Мне следовало бы чаще спрашивать твое мнение. Ты умеешь разглядеть суть, в отличие от моих юристов, будь они прокляты. Вот в чем недостаток постоянного одиночества. Не с кем обсудить свои замыслы. И начинаешь прокручивать и прокручивать их в голове, вместо того, чтобы что-то сделать. И откладываешь, а потом снова откладываешь. Все, хватит! Отныне я чувствую себя новым человеком!
– Мне и старый достаточно нравился.
– Новый понравится больше, я тебе обещаю. – Он остановился и взглянул на модель. – Полагаю, мы сможем превратить эту комнату в рабочий офис.
– Офис?
– Мы будем работать, ты и я. Если захочешь.
– Конечно, я захочу, но что мы будем делать?
Он рассмеялся, более счастливо, чем она когда-либо слышала раньше.
– Для начала мы должны заложить фундамент музея. Затем нам нужно решить, как использовать состояние – изменить филантропию в духе 80 годов, чтобы она затрагивала жизни людей, а не просто вбухивать миллионы долларов туда, где их и без того слишком много… – Он нагнулся и поднял ее на ноги. – Предстоит сделать очень много, но вместе мы сможем. Ты сомневаешься?
– Конечно, нет, – сказала она, и не солгала – его энтузиазм был не только заразителен, но также заставлял его казаться намного моложе.
– Нам нужно встряхнуться. – Затем он передумал и обнял ее. – Нет, мы отпразднуем это по-другому.– Он увлек ее на софу и стал раздевать. До этого они всегда занимались любовью в постели и раздевались сами, и, по правде говоря, секс в иных местах, помимо спальни, никогда не привлекал ее, заставлял испытывать неловкость.
Она сбросила туфли и стянула колготки, пока он расстегивал пуговицы ее блузки. В этой внезапной вспышке его желания было нечто столь спонтанное и естественное, что она была увлечена, как никогда раньше. Она не думала ни об его возрасте, ни о неудобствах софы, ни о том, что они лишь частично раздеты. Она обняла его так крепко, как могла, он овладел ею стремительно, без свойственных ему медленных, нежных приготовлений, и она услышала, как он хрипло шепчет ей на ухо:
– О, Господи, я люблю тебя!
Ей хотелось сказать, как сильно о н а любит его, но слова не приходили, словно высказанные вслух, они стали бы неправдой.
Она чувствовала себя защищенной, желанной, необходимой, как когда-то, очень давно, с отцом… Она протянула руку и постучала по дереву. Уж ей ли не знать, как опасно думать, что ты необходима. И как быстро все может измениться.
Она изгнала эту мысль мощными усилиями воли и прижалась к Артуру Баннермэну так крепко, словно от этого зависела ее жизнь.
– Тебе следовало бы носить шляпу, – сказала она, когда он двигался по Авеню Америкас своей обычной быстрой походкой.
– Ненавижу чертовы шляпы. От них лысеешь.
– У тебя, кажется, нет этой проблемы.
– Может, потому и нет.
