Маленький оркестрик, скрытый где-то в темных аркадах, наигрывал струнную музыку, едва слышную сквозь усыпляющее жужжание разговоров. Везде были цветы, и они в сочетании с запотевшим стеклом стен и потолка, придавали залу вид огромной экзотической теплицы. Многие женщины постарше были в бальных платьях и длинных перчатках, те, кто помоложе – в нарядах, что видишь в журнале "Вог" во время парижских показов, но крайне редко – вживе. Алекса узнавала, не без зависти, модели Диора, Шанель, Ива Сен-Лорана, Унгаро, Валентино, Дживанши – платья того рода, что отрицают здравый смысл, нормальные денежные ограничения, и сами пропорции женского тела, – произведения искусства, столь же бесполезные и экстравагантные, как весь этот зал, творения "высокой моды", какие каждая женщина уже не считает глупыми и вызывающими, и, безусловно, в глубине души жаждет иметь – вроде гусарского жакета, обшитого золотой ниткой на двадцать четыре карата, и плиссированной, косо обрезанной бархатной юбки. Это были наряды, в которых трудно даже сесть, без посторонней помощи войти и выйти из такси, их может гладить лишь горничная-француженка, а стирать, вероятно, нужно отсылать в Париж, на площадь Конкорд – совершенно непрактичные, но при этом почти убийственной стоимости…
– Здесь не слишком много людей, с которыми я бы хотел поговорить, – произнес он с выражением холодного отвращения на лице. – О б щ е с т в о! – Он выплюнул это слово. – Будь я проклят, если не предпочитаю им политиков и банкиров.
– На прошлой неделе вы не были столь пристрастны к банкирам.
– Дорога моя, я никогда не встречал банкира, который не был бы в душе преступником. Ч е р т!
С выражением, позволявшим подумать, будто он только что почуял нечто неприятное, он уставился на высокого пожилого мужчину, направлявшегося к ним. Испуг – и неприязнь Баннермэна были очевидны. Если бы он был конем, то прижал бы уши к голове и оскалил зубы. Вместо этого он изобразил широкую улыбку из разряда патентованно неискренних – приоткрывшую его квадратные белые зубы, словно он находился в кресле дантиста. Он схватил и пожал руку подошедшего, тряся ее, будто качал воду из старого колодца.
– Привет, Кортланд! – прорычал он – явно считая "парень" неподходящим к случаю.
– Я удивлен, видя тебя здесь, Артур, – сказал высокий, поднимая брови. Что было, отметила Алекса, весьма примечательно – брови Кортланда были настолько кустистыми, что, казалось, жили своей жизнью – как маленькие лохматые зверьки, взобравшиеся ему на лоб Если не считать бровей, Кортланд имел благородное, хотя и комичное лицо – высокий лоб, нахмуренный, словно от постоянного беспокойства, глубокие складки на щеках, крупные нос и подбородок. В молодости он, вероятно, был красив, но постоянные усилия придать своим чертам выражение мрачного достоинства, заставили их позже затвердеть, как бетон, так что даже намек на улыбку вызывал мороз по коже. Несмотря на это тщательно культивируемое достоинство, лицо Кортландв было украшено подкрученными усиками, придававшими ему скорее тщеславный, чем лихой вид, а глаза его напоминали бассетхаунда.
– Я слышал, ты был нездоров, – сказал Кортланд, тоном, предполагавшим разочарование от того, что Баннермэн на ногах и дышит.
– Никогда в жизни не чувствовал себя лучше, – прогремел Баннермэн. – Не представляю, Корди, кто тебе такого наговорил.
От уменьшительного имени Кортланд скривился, словно Баннермэн наступил ему на мозоль.
– Элинор, например. Она сказала, что месяцами не видит тебя.
При упоминании имени Элинор лицо Баннермэна приобрело мученическое выражение.
– Ну, совсем не так долго, – возразил он. – Самое большее – месяц.
– Больше двух. Или трех. Она вообразила, что ты под присмотром врача – сидишь, закутанный у камина, попиваешь травяной чай и тому подобное… – Кортланд де Витт покосился на Алексу, затем снова повернулся к Баннермэну и опять поднял брови, на сей раз даже более впечатляюще.
Баннермэн покраснел. Она бы никогда не поверила в это, если бы не увидела – пятнами пошел, как ребенок, пойманный на вранье, начиная от щек, и до загривка. Он, казалось, удивился этому сам, словно это было забытое с детства ощущение, которое он не мог сперва определить, затем, поняв, что происходит, постарался исправится, достав из кармана белый носовой платок и промокнув лицо.
– Чертовски жарко здесь, – пробормотал он, скомкал платок и засунул снова в нагрудный карман смокинга, слегка оттопырив его.
Он отодвинулся от Алексы достаточно далеко, словно собирался притвориться, будто они просто случайно столкнулись, и на миг она решила, что так он и сделает. Затем он стиснул зубы и представил ее.
– Между прочим, Кортланд, позволь познакомить тебя с мисс Алексой Уолден. – Он взглянул на Кортланда с нескрываемым презрением. – Мой деверь, Кортланд де Витт,– вяло сказал он. И добавил с отвращением: – Юрист.
Де Витт одарил ее скорбной гримасой, без сомнения, заменявшей ему улыбку, и пожал ей руку с энтузиазмом человека, которому только что подсунули дохлую рыбу.
