Франко чувствовал себя усталым, грязным и небритым. И он ужасно беспокоился о Поппи. От нее ничего не было слышно с тех пор, как она позвонила ему в Неаполь. Симона рассказала ему о том, что произошло в Numéro Seize, и с удивлением добавила:
– Я знала, что Поппи была потрясена и не хотела видеть Грэга Константа, но я не понимала, что настолько потрясена.
Ее машина ждала его, чтобы отвезти в Монтеспан, на сиденье стоял ящик шампанского и множество деликатесов, которые соблазнили бы и совершенно потерявшего аппетит человека, не говоря уже о паре любовников. Симона всегда была предусмотрительна – во всем.
Когда автомобиль мчался сквозь ночь, мысли Франко метались от Поппи к той тяжелой ситуации, которая сложилась в Неаполе. Нет никакой спешки, убеждал он себя, проблема с Семьей Палоцци может подождать; его люди обсуждают, как выйти из затруднительного положения; когда он вернется, они выскажут ему свои соображения, и тогда он примет окончательное решение. Быть войне или не быть? Жизнь для Марио Палоцци – или смерть? Живое, любимое лицо Поппи вытеснило Марио из его мыслей; ее яркие голубые глаза искрились на фоне ее холодной кожи, белой, как сливки, не менявшей цвета даже под летним солнцем, когда Поппи, босая и без шляпы, бродила по ферме. Он вспомнил ее волосы, развевавшиеся на ветру – огненный сноп пламени в ярком солнечном свете и таинственно мерцающий водопад, когда они блестели в лунном свете, разметавшись по подушке. Ох, Поппи, Поппи, стонал он безмолвно. Я не вынесу, если ты скажешь, что все еще любишь его… Я так люблю тебя, Поппи. Я не могу жить без тебя.
Лимузин с шорохом въехал на посыпанный гравием двор, и он взглянул сквозь живые косые полосы дождя на полутемный дом. В отличие от его виллы в Неаполе, дверь в Монтеспане никогда не запиралась, и он просто поднялся по ступенькам и вошел в дом. Мадам Жолио дремала у огня, большой кот пристроился у нее на коленях. Черная с белым колли, которая осталась в доме, когда они купили его, знала его шаги и просто тихо смотрела на него со своего места на коврике около плиты, слегка виляя хвостом.
Не покрытые ковром ступеньки скрипели, когда он взбежал по ним и распахнул дверь их комнаты. Поппи сидела в кровати и смотрела на него, и языки пламени в камине бросали блики на ее щеки, окрашивая их в розовый цвет. Ее глаза казались темными в странном призрачном свете, когда Франко сказал дрогнувшим голосом:
– Я здесь, чтобы узнать о своей участи, Поппи. Ты решаешь мою судьбу. Поппи… Ты собираешься сказать мне, что все еще любишь Грэга Константа? Что ты хочешь вернуться к нему?
Он схватил ее за плечи.
– Скажи мне сейчас, – сказал он, его голос был жестким от отчаяния. – Скажи мне сейчас, чтобы я наконец узнал правду.
– Нет! Нет! – закричала она. – Как же ты не понимаешь? Девушка, которой была Поппи Мэллори, любит Грэга Константа. А это я – мадам Поппи, которая любит тебя, Франко. Ох, я люблю тебя, люблю тебя… Слава Богу, что ты приехал! Я не знаю, что бы я сделала, если бы ты не… Ты нужен мне, Франко. Скажи мне, что ты любишь меня… Скажи, что я существую. Я не хочу помнить прошлое, я только хочу, чтобы ты был здесь… Я хочу быть здесь. Сейчас, с тобой…
Слезы лились из ее глаз, и она истерически всхлипывала, когда его руки обняли ее, и он твердил, что любит ее, что они всегда будут вместе, что она нужна ему, он не может жить без нее…
Лючи смотрел на них со своей старой деревянной жердочки, когда Франко поправлял ее подушки. Он принес ей свежую ночную сорочку и нежно одел ее, как ребенка, а потом он накрыл ее простыней и пошел поправить огонь. Он разделся и остановился неподвижно на мгновение, обнаженный, около камина. Его тело было крепким и мускулистым, привыкшим к дисциплине, которой была подчинена вся его жизнь. Он был полон желания, он хотел, чтобы она поскорее стала опять его, но он знал, что должен подождать. Поппи должна была отдохнуть во Сне от своих страхов, она была совсем измождена, а завтра они начнут новую жизнь – без тени Грэга Константа.
Когда начался новый серый, пасмурный день, Поппи пошевелилась в его объятиях, чувствуя его желания. Ее губы встретились с его в поцелуе, который был больше, чем просто символ их потребности друг в друге, она любила его, а он любил ее, и их интимные отношения получили новую остроту и полноту, словно оба поняли, что наконец окончательно, полностью отдали, посвятили себя друг другу.
Весенние грозы улетели так же неожиданно, как прилетели, оставив голубое небо свежевымытым – на нем проплывали легкие кружевные облачка. Следующие две недели были самыми счастливыми для Поппи. Она не могла вспомнить ничего подобного. Впервые она не сравнивала те места, где была сейчас, с ранчо Санта-Виттория, она не сравнивала себя – ту, кем она стала теперь, – с девушкой, которой была прежде; и она перестала думать о Грэге Константе.
