– Что это? – спрашиваю, кивая на стопку купюр.– Деньги, – его голос звучит равнодушно.Спросить, за что именно он так расщедрился, не успеваю.– Сделай аборт, – все также равнодушно выносит он приговор.Я невольно ежусь. От холода. Слов и поступков.– Ты же умная женщина, Олеся. Тебе нет места в моей жизни. Ты в нее не вписываешься. Ты не богата, не знаменита, разведена, у тебя взрослый сын.Зачем он? Во мне много этих самых "не". И я об этом знаю.Он сухо кивает на мой живот:– Это никому не нужно. Ни тебе. Ни мне.Меня коробит его "это". Как будто право на жизнь есть только у людей его круга.Однако не спорю с ним. Впервые.– Хорошо, – я протягиваю руку и забираю купюры, – Денег-то почему так мало дал? Не думала, что ты еще и жлоб.
Олеся
С силой швыряю тарелку в мойку. Она рассыпается на осколки.
– Хватит! – рявкаю так, что мать замолкает.
Меня бы это удивило, если бы не владеющая мной ярость.
– За что ты меня ненавидишь? – бросаю гневно, – Что я тебе сделала?
Но она уже пришла в себя. И ринулась в бой.
– Ты как со мной разговариваешь? Ты в моем доме! Я – твоя мать! Имей уважение.
Я так долго его имела. Но больше не хочу. Я в ее доме. Потому что своего у меня, как оказалось, нет. Ничего у меня нет. Кроме сына.
– Ты даже мужика удержать не сумела. Он тебя выкинул как мусор! Ни работы, ни мужа. Как жить будешь? Не думай, что на моей шее! Замуж выходила, меня не спрашивала. А теперь прибежала словно побитая собака. Скоро сорок лет, а ума не появилось, – продолжает она.
Права она. Замуж я выскочила рано. От нее. От ее тотальной нелюбви.
А теперь вернулась. Потому что никому нельзя доверять. Муж променял тридцатипятилетнюю меня на двадцатилетнюю ляльку. А имущество переоформил, чтобы мне ничего не досталось. Обычная история. Мужики предпочитают "свежее мясо." И теперь в моем доме другая хозяйка.
У меня же ничего нет. Только шестнадцатилетний сын, который кроме меня никому не нужен.
Лицо у матери раскраснелось. На виске взбухла жилка. Ничего к ней не чувствую. Кроме пробирающей до самого нутра злобы.
– Пошла ты! – бросаю глухо и, не вытирая рук, устремляюсь в прихожую.
Срываю с вешалки куртку, засовываю ноги в кроссовки и вылетаю на улицу.
Там вдыхаю воздух с легким морозцем. Декабрь. Гляжу на гирлянды, переливающиеся вокруг. И становится горько во рту. И на душе.
Застегивая куртку, понимаю, что я выбежала в переднике. Хозяйка года, не иначе. Сдергиваю его и выбрасываю в урну.
Хватит, повторяю про себя снова. Я с ней не уживусь. Пора идти дальше.
Лишь еще раз посмотрю на мой дом. Под зеленой крышей. Который построили я и Савва. Для нас.
Нащупав телефон в кармане, вызываю такси. Пока жду, ругаю себя за мазохизм. Зачем мне это?
Я просто посмотрю. Еще разок. А потом – всё.
Странно, уже месяц прошел после развода. По дому я скучаю больше, чем по мужу. Бывшему. Дом – он родной. А Савва – предатель. И нет ему прощения. Да он и не просил.
Подъезжает такси. Сажусь сзади. Не хочу сидеть рядом с мужчиной. Все они... Кроме сына.
За рулем молодой парень. Кавказец. Чернявый. Пытается разговорить меня. Но я не отвечаю.
Улицу находит не сразу. Приходится подсказывать. Останавливается напротив дома. Не выхожу. Незачем мне туда идти. Савва замок сменил. Я только взгляну. Жадно смотрю на уютное строение, отделанное серым камнем, с зеленой крышей из профнастила. "Хороший мой, прости", – шепчу про себя, прощаясь с частичкой своей души. Там, всё как я люблю. В окнах нет света. Бывший муж и его пассия не дома. Веселятся. На моих костях.
Бросаю прощальный взгляд. Вот и конец моей семейной жизни.
– Поехали, – прошу водителя.
Что за издевательство над собой приезжать сюда?!
– Куда? – удивляется он.
– Туда, откуда Вы меня забрали.
– Ладно, – с заминкой отвечает.
Машина тормозит возле пятиэтажки матери. Таксист с подозрением косится на меня. Успокаивается лишь, когда отдаю ему за проезд. Выйдя из машины, замечаю знакомую высокую фигуру.
– Матвей, ты чего тут?
– Привет, ма, – наклоняется, чтобы чмокнуть меня в щеку.
Чувствую его прикосновение и, холод в груди становится меньше.
Все будет хорошо.
– Пойдем. Надо вещи собрать.
– Ты думаешь, так будет лучше? – спрашивает он.
– Ты хочешь с ней жить? – отвечаю вопросом на вопрос.
– Она не хочет, чтобы мы с ней жили.
Да, вот именно такая извращенная форма у отношений в моей семье.
– Отец звонил?
– Нет.
Как он может? Как?
Ладно, я. Разлюбил, перегорел.
Но Матвей... Родная кровь.
Видно, может. Я совсем не знаю человека, с которым прожила столько лет.
Мы стоим еще несколько минут, вдыхая морозный воздух.
– Пора, – говорю сыну.
Мы поднимаемся по лестнице вдоль окрашенных зеленой краской стен. Сын открывает дверь своим ключом и, не успев переступить порог, слышим ядовитое:
– Явились. Что на улице – не понравилось?
Молчу. Не вижу смысла разговаривать. Если человек за столько лет ничего не понял, то и сейчас не поймет. Меня ничего не держит в этом городе. Мне пора найти свою жизнь. Она где-то потерялась.
Мы с Матвеем быстро собираем свой нехитрый скарб. Мать смотрит за нашими сборами с некоторой долей удивления.
– И куда вы на ночь глядя?
– Тебе не все равно? На твоей шее никто сидеть не будет.
Все, что осталось у меня после развода, умещается в двух чемоданах и дорожной сумке.
– Ой, непутевые! – восклицает она.
Но остаться не просит. Мы здесь ненужные.
– Пока, – говорит ей Матвей, выкатывая чемоданы из квартиры.
Я ничего не говорю. Ей не надо.
– Давайте, давайте, – подбадривает она нас, – Назад не торопитесь.
– Да не дай Бог, бабушка, – насмешливо замечает сын.
Она хочет еще что-то сказать, но я захлопываю дверь. Жаль, что ей не по носу.
И снова такси, которое везет нас на вокзал. У нас в десять вечера автобус. До Москвы.
