на предместья с новою силою. В православной «кафедре» св. Юрия толпы предмещан
искали спасения в молитве. Козаки, перебивши много народа во дворе монастырском,
разбивали церковные двери, стреляли в окна и, наконец, ворвались в средину храма.
Старик игумен, стоя у алтаря, пытался напомнить им, что они такие же православные,
как и народ, .собравшийся в церкви.— «Гей про Бог христиане! Вира, вира!» вопиял
он. Но козаки неистово требовали сокровищ, кричали: «батеньку, не хочем твоей виры,
лише дидчих грошей!» Они плескали ему на плечи горилку и зажигали, понуждая
отдавать им спрятанные сокровища. Одни из Козаков, правда, смутились и ушли, но
нахлынули другие с заступами, рубили стены, не пощадили гробов и выкидывали из
них полусгнившие трупы, ища сокровищ, наконец сорвали со стены и ободрали
храмовую икону св. Юрия, и потом ушли, говоря: «прощай, св. Юру». Вытряхивая
карманы у тех, которых застали в церкви, козаки говорили им: «вы хоть сами одпой
веры с нами, да у вас деньги лядсисия,—так за это вас надобно карать» 2).
Так рассказывают поляки о тогдашней дикости Козаков, мало показывавших
благоговения к вере, за которою выставляли себя воюющими. В то время, когда одни
расправлялись у св. Юрия, другие забирались в опустелые костелы и дома, стоявшие
близко городских валов, и оттуда с гребня крыш,
‘) Rei. Czech. Kron. miast. Lw., 303.—Рукоп. И. П. Библ. разнояз. hist F. № б
Ivubala, I, 89. Ссылка на Зиморовпча, 108.
235
из-за дымовых труб и из окон палили в город и удачно поражали смельчаков,
выступивших на вал для обороны. Иные забрались в кармелитский монастырь,
умертвили там пятнадцать монахов и перебили не мало народа, искавшего в монастыре
убежища,—и оттуда стали беспокоить горожан пальбою. Тогда городские старейшины
вспомнили советы, подававшиеся пред самым нашествием неприятелей, и решились
сжечь предместья, чтоб лишить неприятеля пристанища и точки опоры для действия
над срединою города. Нашли людей, которые за обещанную награду взялись пустить
огонь в ближайших к городским валам строениях предместий. Их выпустили тайным
ходом в ночное время и они подлозкили огонь во многих домах. Пожар
распространился с чрезвычайною быстротою, благодаря тому, что поднялся сильный
ветер; тогда козаки, преследуемые огнем, покинули предместья, однако самый город
был в опасности, когда ветер обращался на его сторону. Пожар произведен был ночью с
четверга на пятницу. Когда огонь разгорелся, стало так светло, что можно было на
земле увидеть иглу. Поутру в пятницу настал узкасный день. Дым, восходивший над
пламенем, закрывал солнечный свет, сделался нестерпимый жар и смрад; там —
огненные головни укрывали крыши слоями, там рассыпались искры будто из какого-то
мешка; страшно трещали падающие стропила, бревна и кровельные доски; раздавались
раздирающие отчаянные вопли и крики: «горим! горим! воды! ради Бога воды!»
Вереницами крузкили в горячем воздухе птицы, лишенные своего приюта под
крышами. Узкас приводил в оцепенение смотревших на это зрелище: казалось, им
приходит их последний час; иных даже звук труб приводил в смертный страх. На
счастие горожанам, с наступлением следующей ночи пошел дождь и спас
недогоревшие дома. Из города можпо было ясно распознать, что за пределами
городской стены все хаты подгородних обывателей, их гумна и пасеки, загородные дачи
зажиточных горожан, церкви, костелы, красовавшиеся еще в предшествующий вечер
— все стало добычею пламени в каких-нибудь несколько часов х).
Предмещане, лишившись имуществ, скитались без куска хлеба с женами и детьми:
многие пристали к козакам; других загнали в город, обеицая кормить во время осады.
Население Львова увеличилось: от тесноты и дурной пищи, которою питались бедняки,
при дороговизне припасов, открылись повальные болезни. «Наши улицы, рынки и
церковные дворы обратились в настоящий лазарет; угла не было в городе, где бы нельзя
было встретить недужных и не слышать удушающей вони»—говорит очевидец.
Сверх того, поляков, иудеев и армян пугало скопление православных, между
которыми попадались подозрительные для них лица; слышно было, что у
православных мещан бывают ночные скопища. Кще до прибытия Хмельницкого
открыто было, что мещане гологурские писали к нему, приглашали избавить народ от
невыносимой ляшской неволи и обещали содействие. Письмо было перехвачено;
поляки боялись, что таких доброжелателей Хмельницкого было в городе не мало. Всяк,
— говорили тогда католики,—кто только исповедует греческую веру, желает погибели
Польше. Открыли в городе женщину, которая была любовницею Кривоноса и потом с
одним исозаком стран-
Kronika miasta Lwowa, ЗОО.
236
ствовала для узнания дел. Она сама созналась в этом и была пощажена. Донесли
губернатору, что у одного богатого мещанина, Юрия Коваля, работники льют пули и
куют оружие. Окружили подозрительный дом и действительно нашли много железа и
свинцу. Хозяин отговаривался, что это припасено для продажи, но узнали, что это
готовилось для оружия православным, на помощь козакам. Во время штурма города
Артишевский приказал казнить его па страх ’ прочим примерным образом, но
