— Ей-богу... чтоб я не дождал святого праздника, — говорил заплетающимся языком Барабаш, ударяя себя кулаком в грудь. — Оно, видишь... оно безопаснее... туда, думаю, не всякий полезет... Меж тем и думка такая: а что, как кривая козаков вывезет... — говорил он, уже не стесняясь ничьим присутствием, — тогда мы и вытянем из подспуда привилеи... и объявим... вот и нам перепадет... хе-хе-хе... — всколыхнулся он и едва не опрокинулся, — хе-хе-хе... перепадет на зубок!
— А отчего же пани полковникова не сделала мне чести? Засиделась в Черкассах?
— Какое? — вскинулся Барабаш. — Клятая баба... меня одного не пускала, но бог сжалился... заболела... Так я ее у Строкатого... у свата... на хуторе и кинул...
— У Строкатого, в Лыпцах?
— Гм... гм!.. — мотнул Барабаш головою.
— Ай да кум, ай да старшой! — закричал Богдан, подымаясь с места. — За здоровье его да за его мудрую голову, дай, боже, чтобы у нас побольше таких было...
— Слава, слава, слава! — закричали кругом шумные голоса.
Началось всеобщее целование. Нос и Нечай поддерживали Барабаша; но, несмотря на это, он едва стоял на ногах и сильно покачивался вперед. Теперь он уже совершенно растрогался. Глаза его слезились, язык едва ворочался во рту.
— Спасибо, спасибо... детки... батьки!.. — говорил он, утирая глаза и целуясь со всеми... — Дай, боже, вам... и того... и сего... и всякого... А тебе, Богдане... уж так ты меня развеселил, потому один я на свете несчастный... А полковница иссушила меня, панове... А ты, Богдане... давай побратаемся... потому один я... ей-богу ж, один как палец! — уже совсем захныкал Барабаш.
— Добро! — согласился Богдан. — Только ты прежде, куме, сядь, а я тебе для побратанья такой венгржинки поднесу, какой ты у гетмана не пробовал! Эй, Катря и Оленка, сюда! — скомандовал он дивчатам, которые уже тут и стояли. Краснея и робея, подошли они к отцу. У одной в руке была пузатая фляжка, вся седая от моха, у другой на подносе две солидные чары.
— У-у! — потянулся к дивчатам Барабаш. — Цыпляточки... курип... курип... кур-рипочки... малюсенькие... беленькие... пухленькие, ух! — потянулся он и ущипнул Оленку за подбородок. — Люблю таких... пухляточек...
— Да ты пей, пей, куме, — поднес ему чарку Богдан.
Барабаш опрокинул ее в рот и зажмурил от блаженства глаза.
— Ну, утешил ты меня, куме, — залепетал он, склоняясь головой на плечо Богдана, — утешил. Проси теперь, что хочешь, — все дам... Дивчатки... курипочки... цыпляточки... берите у меня все... я один... все равно пропадет... берите и саблю и пистоли... и все, все, что хотите...
— Ну, это на что им! — усмехнулся Богдан. — А вот, если твоя милость, перстенечек да хусточку на память им дай, чтобы помнили твою ласку...
— Нате, а тебе, Богдане, вот эту печатку... на спогад, — снял он кольцо, печатку и хустку.
— Спасибо, друже и куме! — обнял его Богдан.
— А кури-поч-кам... сам я надену и за это их по-це-це-лую... старому можно... ей-богу... не оскоромлю... ух! Пухленькии... — потянулся он было к дивчатам, но покачнулся и непременно бы свалился под стол, если бы Нос не поддержал его. — Кур-рипочки... цяцяные... знаешь, куме, пухленькие... кругленькие... — лепетал он уже с полузакрытыми глазами, стараясь вывести пальцами какие-то круглые очертания и опускаясь головою на стол.
Но Богдан уже не слышал его пьяного бормотанья. Зажавши в руке кольцо, печатку и хустку полковника, он быстро выскочил в сени.
— Тимко! — крикнул он, задыхаясь от волнения.
— Тут, батьку, — отвечал молодой козак, который уже поджидал с нетерпением отца.
— Оседлан конь?
— Готов.
— Лети стрелой к полковнице на хутор... в Лыпци, до Строкатого... Вот хустка, печатка и кольцо Барабаша... Скажи ей, что полковник велел выдать тебе те привилеи, которые он получил от короля и запрятал между ее плахт в скрыньку... Скажи, что их нужно передать сейчас же пану старосте... а то козаки сделают наезд...
— Ладно, батьку!
Смелое лицо молодого хлопца горело решимостью.
— Не забудь ничего.
— Все помню.
— Лети ж, не жалей коня: помни, от этого зависит все дело.
— Вчас буду назад!
Хлопец вышел из сеней, и через несколько секунд до Богдана долетел звук крупного конского топота. Богдан выглянул в двери и увидел, как Тимко промчался мимо дома во весь карьер. «Ну, с богом», — произнес он мысленно и возвратился в большую светлицу. В комнате уже темнело, но никто не думал зажигать свечей. Все столпились в величайшем волнении посреди светлицы. Барабаш уже лежал совершенно пьяный, склонившись головою на стол, иногда только из его полуоткрытого рта вырывалось какое-то неопределенное и бессмысленное мычанье.
— Кого послал? — окружили Богдана старшины.
— Тимко уже полетел.
— Ладно, — произнес Нечай, — а эту рухлядь, — указал он на Барабаша, — помогите мне кто выволочить, чтоб не мешала тут.
— Идет! — согласился Нос.
— Ну, и выпасся ж на наших спинах, — крякнул Нечай, подымая Барабаша за плечи, тогда как Нос взял его за ноги, — словно кабан откормленный!
