В третьем месте передавал по секрету молодой и юркий козак, что бывший-де наш войсковой писарь Хмельницкий поставлен уже гетманом, что за ним стала Сечь, что со всех концов Украйны сбегаются к нему люди и что он приказал всех панов и арендарей вырезать, а земли разделить промеж себя поровну.
Жадно слушали эти вести козаки; иные отходили, почесывая затылки, а иные произносили тихо: «Помогай ему, боже!»
Но большинство их было мрачно и с угрюмым молчанием исполняло приказания старшин.
Байдару причалили к берегу. Десант не замедлил высадиться и расползся по нему нестройными группами.
Кречовский вышел последним; не делая никаких распоряжений, он удалился несколько в сторону и стал на краю берега осматривать безучастно окрестности: небо начинало синеть, дали прояснялись, но с юга поднимался ветер и начинал сметать песок с ближайших холмов.
На душе у Кречовского поднималось тоже смятение; сердце ныло в тревоге, голова отказывалась работать, а воля колебалась в разные стороны, не находя себе определенного, стойкого решения...
Хмельницкого он искренно любил и честному делу его сочувствовал; он ведь из приязни засадил было кума в тюрьму, чтобы дать ему возможность улизнуть в Сечь, а иначе, если бы Хмель попался в лапы другому, то не сдобровал бы; он и байдарой своей вырезался вперед с тайным умыслом... Рассудок ему твердил, что если возьмут верх поляки, то ему, Кречовскому, мало будет от того пользы, но если победит кум, то спасителя своего вознесет высоко... Да, и выгоды, и сердце тянули Кречовского на сторону Богдана; но благоразумие налагало узду: на небольшой риск хватило бы у него и энергии, но броситься, очертя голову, в бездну, отдаться с завязанными глазами случайностям не позволяла ему осторожность, а главное, смущало его полное неведение: где Хмельницкий, кто с ним, каковы его силы?
С болезненным напряжением придумывал Кречовский, каким бы способом добыть ответы на эти вопросы, стоявшие неотразимо перед ним во все время похода, и терялся в неразрешимой задаче; очевидно, нужно бы послать на разведки верного человека, но кому можно без риска довериться? Есаул Нос, кажется, верный и преданный, но... все они, по крайней мере его полка козаки, сочувствуют, кажется, и Богдану, и его целям, а пойдут ли в решительную минуту за ним или выдадут его, Кречовского, головой, он не мог этого знать, не мог даже душою провидеть... А время между тем шло и отнимало возможность дальнейших колебаний: еще минет день, полдня, быть может, несколько часов, — примкнут с одной стороны верные Короне рейстровики, а с другой — поляки, и тогда уже будет невозможно бороться с судьбой, а нужно будет подчиниться неудержимой силе потока...
LIV
— А что, пане полковнику, ведь наш гетман Хмель недалеко, — подошел к Кречовскому тихо есаул Нос и сообщил ему эту весть на ухо.
— А?.. Что? — вздрогнул Кречовский и оглянулся с испугом кругом.
— Батько наш, гетман наш близко, идет к Тясмину с большими силами! —добавил радостно есаул.
— Гетман? Потоцкий? — прищурился Кречовский, словно не понимая, о ком ему сообщал есаул.
— Какое!.. Наш гетман, Богдан Хмель, — улыбнулся широкою улыбкой Нос.
— Да разве кум мой гетманом выбран?
— Выбран, как же... Всею Сечью и прибывшими козаками... Это верно. Давно уже известно...
— Откуда?
— В Прохоровке, последней стоянке, все говорили... вестуны от него приезжали — Небабу сам видел, расспрашивал. Из тамошних поселян много к нему прилунилось... отовсюду бегут видимо-невидимо... Под булавою у нашего батька Богдана тьма-тьмущая войска. Весь Крым со своими загонами стал за него...
— Что ты? — изумился и обрадовался Кречовский.
Если в словах Носа была половина лишь правды, то за
его кумом победа, а потому нельзя терять удобного мгновения, нужно решаться, не то будет поздно.
— Провались я на этом месте, коли неправда! — перекрестился Нос. — Небаба не такой человек, он не прибавит ни крихты... да и все, все гомонят... сказывали, что тут где-то должен быть батько Хмель: идет-де наперерез ляхам, чтобы не допустить их соединиться с нами, лейстровиками...
— Значит, он ближе к нам во всяком случае, чем Потоцкий? — заволновался полковник и, чтобы скрыть свою радость, добавил: — Нужно принять меры.
— Авжеж, — подхватил Нос, понявши по-своему меры, — двинуться навстречу, пристать к батьку, да разом с ним...
— Тс-с! — зажал ему рот Кречовский. — Ты так репетуешь, как баба перекупка... услышат и схватят, как бунтаря, а бунтарю в походе — смерть, и я не помилую, подведешь еще...
— Да кто ж меня, пане полковнику, за такие речи хватать будет? Все одной думки.
— Не верю.
— Все, как один. Только слово скажите.
— Слово не воробей: выпустишь — не поймаешь... Тебе, паливоде, и море по колена... Благоразумные люди, с окрепшим разумом, — а их у нас немало, — прежде всего не поверят голому, порожнему слову, а потребуют увидаться с Богданом и потолковать с ним ладком, а потом помозговать и со своими: в серьезном деле семь раз примерь, а один раз отрежь.
— Да ведь, пане полковнику, пока мы будем примерять, так нас отрежут: час ведь не стоит...
