— Так-то оно так, — вздохнул Кречовский и почесал с беспокойством затылок, — и кума жаль, да и выскочить зря, как Филипп с конопли, не приходится... береженого и бог бережет.
— Да ведь за божье дело.
— Конечно, как кто... только вот, — уставился вдруг Кречовский в просветлевшую даль реки, — не байдаки ли то наши? — указал он на черневшую точку.
— Нет, пане, — успокоил его Нос, — байдаки наши и к завтрему, почитай, что не будут: ветер закрепчал, встает на Днепре супротивная хвыля.
Действительно, уже два раза чуть не сорвало порывом ветра шапки с Кречовского, а у Носа растрепало пышный оселедец совсем, и по небу понеслись клочьями облака, заволакивая мглою восток.
— Чудесно, — потер руки Кречовский, — значит, есть срок и нам... во всяком случае нужно разведать про Хмельницкого, во всяком случае... так вот что, — заторопился он оживленно, — возьми ты, верный мой Нос, коня и поезжай на разведки; повысмотри, повыспроси досконально, где Богдан, куда идет, какая у него сила, с ним ли татары? А если найдешь самого кума, то сообщи ему, что мы здесь... стоим... ждем... и коли он что, то зараз бы прибыл: свидеться нужно непременно, — все будет зависеть от его приезда; побачут в глаза батька — и песню запоют не ту, а заочи и не поверят...
— Да батько тут! Вырушил! — раздался вдруг ясно у ног их, словно из-под земли, голос.
Кречовский так и шарахнулся, а Нос до того оторопел, что стал отплевываться, причитывая:
— Чур меня, чур, сатана! Чур, меня, болотяный дидько!
— Тю на тебя! Какой я дидько? — послышался из камыша смех, и в то же время из-за куста поднялась мокрая, чубатая фигура. — Крещенный козак, христианин, а не дидько! — выкарабкался кто-то на берег.
— Ганджа! — вскрикнули Кречовский и Нос, присмотревшись к нежданному гостю.
— А кой же бес, как не он? — захохотал, оскалив свои широкие, лопатообразные зубы, Ганджа. — Он самый, пане полковнику и пане есауле, он самый!
— Да каким ветром сюда тебя занесло? — изумлялся Нос.
— Кто тебя затопил в болоте? — не мог прийти еще в себя и пан Кречовский.
— Приехал я на киевской ведьме... — смеялся Ганджа, — летела верхом на помеле к Лысой горе, да присела у Жовтых Вод жаб наловить в глечик (крынку), а я ее за хвост — да на спину, ну, и понесла, что добрая кобыла, аж в ушах загуло... только вот тут захотелось мне потянуть люльки, — я за кисет, а хвост-то из рук и выпусти... а она, подлая, зараз — брык! — и скинула меня в болото.
— Говори толком! — обратился к нему Кречовский.
— А что ж, родные панове, — приехал я повидаться с товарыством своим и с лыцарством славным, переказать от низовцев — запорожцев — всем сердечный привет и спросить: с нами ли братья кровные или против нас? Поднимут руки, как на Авеля Каин?
— Да отсохни тебе язык, чтобы я Каином стал! — возмутился Нос.
— Как же на свою мать и на веру?.. — отозвался нерешительно и Кречовский. — Только ведь это нужно пообмыслить, потолковать лично... свидеться с кумом...
— Да ясновельможный гетман, батько наш тут!
Где тут? Где Богдан? — встрепенулись, вспыхнули радостью есаул и полковник.
— А вон за тою могилой стоит, — указал Ганджа на ближайший холм, — ждет моего извещения, что байдара причалила, и горит огнем поскорее обнять своего друга и кума!
— Так скорее к нему! Веди! — уже не скрывал радости и восторга Кречовский.
— Гайда! — всплеснул руками Ганджа. — Вот-то утеха, аж сердце прыгает!.. — и, повернувшись к группам козаков, вдруг неожиданно гаркнул: — Гей, товарищи-братья! Гетман наш ясновельможный Богдан Хмельницкий приехал к вам в гости; соберитесь же встретить своего батька!
— Сумасшедший!.. — хотел было остановить Ганджу пан полковник, но было поздно: громкое слово понеслось по берегу и встрепенуло всех электрическою искрой. Ударь гром среди этой еще полусонной толпы, ослепи их молния, разорвись бомба — все это не произвело бы такого эффекта, как брошенное сейчас известие; все вскочили на ноги, засуетились и начали осматриваться кругом, жадно ища загоревшимися глазами того, к кому рванулись вдруг их сердца.
А Богдан между тем, не дождавшись Ганджи, уже выезжал из-за холма с Морозенком и несколькими козаками на своем белоснежном коне: мучительное нетерпение глянуть своей доле прямо в глаза, узнать поскорее, что ждет его впереди, отдать, наконец, себя на первую жертву толкало его неудержимо навстречу опасности... Кречовский и Нос, увидя его, бросились почти бегом, рейстровики со всего берега устремились тоже к своему батьку, махал руками и шапками.
Богдан, заметя этот общий порыв, подскакал сам поскорее к толпе и, снявши шапку, приветствовал всех взволнованным, растроганным голосом:
— Привет вам, дети мои, и от матери Сечи, и от батька Луга{326}, и от ваших братьев в цепях, и от меня, слуги несчастной Украйны!
— Витаем ясновельможного гетмана! Век долгий батьку! — посыпались отовсюду горячие, восторженные приветствия, но все-таки не единодушные: многие упорно молчали, смотря на эту сцену лишь с любопытством да едкою тревогой; у них колом в сердце стояла данная при отъезде старшине польской присяга.
