Комната была маленькой, пол выложен коричневой и желтой плиткой. В ней стояла односпальная кровать, старый комод, криво привалившийся к стене, поскольку одна ножка оказалась короче. Имелся туалет, ржавая, покрытая серой краской и чем-то заляпанная мойка с двумя кранами. Такие обычно встречаются на предприятиях. Старая душевая была рассчитана на одного человека, занавеска висела на круглом карнизе. Все выглядело чистым, но сквозь запах химикатов с ароматом сосны пробивался запах плесени. Света было мало — окна отсутствовали, имелась лишь одна лампа с коричневым абажуром (она стояла на комоде) и лампочка на потолке. При взгляде на нее возникала мысль о виселице. Лампочка вдобавок отбрасывала странные неровные тени на тускло-серые стены.
— Специально отопление сюда не проводили, но поскольку ты находишься рядом с бойлером и цистернами, то тепло просачивается сквозь стены и обогревает. Не замерзнешь. — Генри церемониально вручил мне два ключа. — Большой от подвала, маленький — от комнаты. Обязательно запирай дверь в подвал, когда уходишь. У меня здесь много чистящего оборудования, и у него есть склонность исчезать. Кто-то приделывает к нему ноги! — он заговорил тише, словно нас могли подслушивать воры. — Я очень доверчив, но знаю человеческую природу. — Хоббс заговорщически подмигнул мне. — Знаешь, какие эти мексиканцы, которые у меня работают?
Я не знал, но кивнул.
— Они предпочтут меня грабить, а не честно зарабатывать деньги. — Генри выпрямился. — В любом случае, ты можешь пользоваться телефоном на стойке администратора, когда захочешь, — сказал он обычным голосом. — Там дежурю или я сам, или мой сын Люк. Просто постарайся, чтобы тебе самому поменьше звонили. Если честно, я бы вообще предпочел, чтобы сюда не звонили, это надолго занимает линию.
Я поблагодарил его и положил рюкзак на кровать. Генри улыбнулся. Это была широкая улыбка, кончики губ поползли вверх, и рот превратился в этакую дугу. Круглое лицо от этого сильно изменилось.
— Сохраняй позитивный настрой, сынок! — Похлопал он меня по спине. — Нельзя позволять женщине доводить тебя до уныния. Особенно — в твоем возрасте. Ты — симпатичный парень, тебя ждет еще много рыбок.
Раньше я ему соврал, сказав, что порвал с девушкой, и она вышвырнула меня из квартиры. Я не знаю, почему так сказал — оснований не было. Было ощущение вины, поэтому я забрался под слегка влажное одеяло и стал думать, чем заняться, чтобы не сойти с ума.
Ничто не может сравниться с ощущением постоянного холода. Я каждое утро просыпался в холоде и не мог пошевелиться оттого, что у меня затекло все тело. Ощущение было таким, словно у меня начинался грипп, голова раскалывалась, да так, что казалось, будто она вот-вот треснет по швам, которые шли вдоль висков, или взорвется где-то в районе макушки.
Генри ошибся. Тепло, исходящее от бойлера, останавливалось у стены, а не проходило сквозь нее. Мне доставалось лишь одно теплое пятно над участком облезающей краски — и больше ничего. Каждое утро я заворачивался в одеяла, заваривал чай и прижимался спиной к этому теплому пятну на стене. Я пил горячий чай, пока не набирался мужества раздеться и принять душ. Я начал с ужасом ожидать утра, причем ужас нарастал, и я беспокоился уже с вечера.
Но днем была свобода. Я сидел или в кафе «У Эдны», или в публичной библиотеке Фэрвича, пролистывая различные журналы, обычно оставаясь там до закрытия. Я узнал про дюжину различных хобби и видов отдыха — ремонт машин, садоводство, переплетение книг, фотографию, ремонт часов, приготовление пищи, коллекционирование антиквариата. Пришлось заодно просмотреть все каталоги для женщин, ознакомиться с такими темами, как подвенечные платья или особые требования по уходу за волосами и кожей зимой.
Однажды вечером, сидя у стены и читая какой-то дешевый роман, который я взял в библиотеке, я обнаружил, что становится причиной арктического холода в комнате. Струя ледяного воздуха била мне в лоб, а в углу на потолке нашлась дыра. Вокруг подгнивших краев образовались водяные разводы.
Я тут же вышел на улицу и стал осматривать землю на уровне потолка. Было видно даже кончик листика, покрытого льдом, который торчал из-под тонкого слоя снега, словно ископаемое из той далекой эпохи, когда было тепло.
Я сообщил о находке Люку, который сидел за стойкой администратора с газетой на коленях. В одной руке он держал наполовину съеденный пончик, посыпанный пудрой. Люк посмотрел на меня (я заметил белую пудру в уголках рта) и сказал, что передаст отцу, и это все, что он может сделать. Когда я попросил клейкую ленту, чтобы, по крайней мере, заклеить дыру, Люк заявил, что не знает, где она лежит и есть ли она вообще. Потом он затолкал остатки пончика в рот, взял газету и шумно раскрыл. Он прикрыл ею лицо, отгораживаясь от меня.
Я сам купил скотч, но он не особо помог. Хотя снег больше не собирался в углу на плиточном полу под дырой, по мере удлинения ночей и вступления зимы в свои права мои жилищные условия оказались на грани ужасающих. Спать пришлось урывками, просыпаясь от холода и дрожа.
