В конце концов, мы заказали ужин в «Кухне Хань» и сидели друг напротив друга на полу. Я прижимался спиной к дивану, она — к креслу. Мы ели рис со свининой и что-то овощное из маленьких белых коробочек, прикончили бутылку шардонне, и Эллен сделала коктейль мартини. Но я посчитал вкус невыносимым и лишь два раза глотнул из стакана, а потом поставил его на кофейный столик. Девушка налила себе второй.
С ней было прекрасно. Эллен могла многое рассказать и великолепно поддерживала беседу. Меня впечатлило и то, что она знает, и то, чему обучалась. Девушка говорила о французской литературе, современном искусстве, потом переключилась на свою любимую тему: старое кино, особенно, тридцатых и сороковых годов. Такие фильмы я сам всегда ассоциировал с красивыми женщинами с сонными глазами, мужчинами в мягких шляпах с продольной вмятиной и с «плохими парнями», которые держат оружие на уровне пояса. Эллен любила фотографию и скульптуру, после нескольких просьб она достала альбом и показала мне снимки. Это были поразительные черно-белые фотографии — деревья в сумерках, покрытые снегом, одинокая собака, грустящая около бетонного здания; старая женщина, отдыхающая на скамейке. Был даже снимок Хауи, лежащего на кровати. Он спал с полуоткрытым ртом и держал подушку на груди. Эллен быстро перевернула страницу, словно забыла, что фото в альбоме.
Она рассказала мне про кузину Люсинду, знаменитого фотографа. Кузина обучалась у Хелен Левит, ее работы регулярно появлялись в «Монд». Эллен сообщил, что Люсинда покончила с собой, приняв слишком большую дозу снотворного, и сделала последний снимок себя самой. На нем она лежит на деревянном полу в квартире в Гринвич-Виллидж. У нее открыт рот, из глаз уходит свет, рука тянется к линзам, готовясь к последнему щелчку. Эллен сказала, что хранит эту фотографию в коробке из-под обуви у себя в шкафу, но не смотрела на нее уже несколько лет, потому что после этого ей снятся кошмары.
— Это Лоуренс, мой отец, — Эллен показала на фотографию высокого красивого мужчины, который стоял без рубашки на берегу. Вдоль всего берега виднелись очертания домов. — Снимали пять лет назад в Сан-Франциско, около нашего дома.
Ее отец выглядел успешным хирургом, кем и являлся. Он явно был уверен в себе, расслаблен. Бросались в глаза легкий загар и большая голова с густой шевелюрой черных волос. На следующем снимке оказалась ее мать Ребекка. На мгновение мне почудилось, что это Эллен, но потом я заметил морщинки и более темные волосы. Ее мать была красавицей и выглядела по-королевски. Она улыбалась в камеру и чувствовала себя абсолютно свободно, когда ее фотографировали. Эллен унаследовала рот и глаза, но у матери был высокий лоб, так что она напоминала какую-то европейскую модель.
— У тебя красивая мама, — сказал я.
Эллен рассмеялась.
— Да, она красива и дает другим это понять. Мисс Теннеси. — Эллен произнесла последнюю фразу с сильным южным акцентом и снова рассмеялась. — Она словно до сих пор носит наградную ленту на груди.
Мы стояли на коленях друг рядом с другом, склонившись над открытым альбомом. Коробки с китайской едой валялись на полу вокруг нас. Эллен наклонила голову набок и на мгновение стала удивительно похожа на скульптуру в профиль. Она замерла на месте, и каждая линия, каждый изгиб ее лица словно стал подчеркнутым и более заметным. Я смотрел на изогнутые губы, вздернутый и красиво очерченный подбородок с ямочкой, а волосы, как и всегда, напоминали мягкий шелк. Гладкие пряди касались ушей, завивались сзади и спадали вниз по шее. Я почувствовал себя сильным и смелым, в мыслях появилась уверенность. Я сглотнул и сделал долгий глубокий вдох.
И я ее поцеловал — взял подбородок кончиками пальцев, повернул губы девушки к моим и поцеловал их.
Эллен мягко отстранилась и уставилась на меня. Ее губы не ответили мне. Я провел рукой у нее по черному свитеру сзади, чувствуя толстую мягкую шерсть.
— Что это было? — спросила Эллен. Ее дыхание пахло сладким вином.
Я снова потянулся к ней, и девушка отпрянула назад.
— Ты знаешь, что делаешь? — спросила она.
Я лишился дара речи. Не могу адекватно сказать о глубине своего желания, но оно было всеохватывающим. Возникло ощущение, будто это желание способно разломить мой мозг надвое.
— Я люблю тебя, — признался я.
— Нет, не любишь, — ответила Эллен, сочувственно улыбнувшись.
Я ожидал не такого ответа. Могли быть смешок или улыбка польщенной женщины, или даже (из области фантастики) страстные объятия. Но не отказ. Это вывело меня из транса, и я встал, сказав:
— Думаю, мне следует уйти.
Эллен рассмеялась. Ее смех в эту минуту выражал множество вещей — часть из них была реальной, часть воображаемой, — жестокость, веселье, жалость…
— Боже мой, расслабься, — сказала она и прислонилась к креслу. — Ты даже не доел рис.
Эллен заглянула в коробочку и стала в ней рыться палочками.
Я заметил свое пальто на вешалке и бросился к нему.
— Уже поздно, — сказал я. — И я чувствую себя полностью униженным.
