Через три недели археологи дошли до основания террасы, где обнаружили целую плиту, причем угловую, совершенно неоценимую для реконструкции. Рельеф изображает идущую богиню в развевающихся одеждах. Затем из развалин показывается голова Афины, потом — кусок цоколя алтаря с гигантской надписью, составляющей чье-то имя. Под ним нашли обломки еще одной художественно выполненной надписи. NEKRAT… — можно прочитать на ней. И, наконец, когда раскапывают южную часть террасы, появляются сразу сотни фрагментов алтаря. Многие из них так велики, что Хуманн с помощью своих старых эскизов сразу же определил, к какой из имеющихся уже плит они относятся или какую плиту продолжают. Последний день сезона. Найдено еще шесть львов и другие фрагменты. Жаль, что время истекло, хотя еще более десяти метров террасы не раскопано.
Теперь наступает очередь упаковки и транспортировки (турки и на этот раз отдали свою часть находок, причем в порядке любезности, без всякой компенсации, так как султан считал продажу неприличной), для чего опять используется «Лорелея».
На этот раз в Берлине отправлено 120 ящиков. Сезон окончен. Поставленные задачи не только выполнены, но даже и перевыполнены. Было извлечено на свет множество новых фрагментов гигантомахии, которые в последующие месяцы и годы то облегчали, то затрудняли жизнь берлинских специалистов. И все же фриз гигантомахии увеличился в этом году примерно на тысячу фрагментов, не только вырос количественно, но обрел и ясность. Реставрация фриза пролила еще более яркий свет на его художественные достоинства.
Но многое все еще отсутствует. Лежат ли эти фрагменты в земле Пергамской горы? Может быть. Следует ли продолжать раскопки? Видимо да.
Итак, дела на раскопках обстоят благополучно. Однако этого нельзя сказать о личной жизни археолога Хуманна. Конец августа 1881 года. До следующего сезона остается еще добрых восемь месяцев, если вообще добьются новой, третьей лицензии. Что же делать Хуманну? На вопрос о должности консула министерство иностранных дел по-прежнему не дает ответа, и ничто не говорит о том, что Бисмарк изменит позицию и уступит. Тогда Шёне, который проводит свой летний отпуск на тиммендорфском побережье, подписывает сочиненное Конце заявление наследному принцу, которое предусматривает субсидию в размере 7500 марок в год на период перерыва в работах экспедиции. Это — 625 марок в месяц, совсем немного. Но Хуманн с благодарностью соглашается — ведь его совсем не интересуют ордена, ему не так уж важны и деньги. За те 20 лет, которые он провел в Малой Азии, он научился обходиться теми деньгами, которые имел, много это было или мало. Он совсем не собирается делать бизнес, он хочет служить делу, которому посвятил всего себя, и так же, как почти 20 лет назад, верит в Пергам, главную цель всей своей жизни.
Хуманн не знает, что глава кабинета старого императора беседовал с Шёне о постройке нового музея для находок из Пергама и Олимпии, что Конце через Шёне просил у нового министра фон Госслера ордена для генерального директора смирнской таможни, для губернатора Бергамы, для Кадри-бея и Янн Маленького и что помощник Бисмарка потихоньку сообщил о возможности для Хуманна все-таки стать консулом, но только в Бейруте. Хуманн об этом пока ничего не знает. Он радуется фотоаппарату, который должен получить за государственный счет, и планам перестройки музея в Берлине, которые дадут 14 тысяч дополнительных квадратных метров площади, в том числе застекленную галерею, где будет стоять алтарь. И, наконец, он рад тому, что министр путей сообщения фон Майбах предоставил скидку на транспортировку находок. У Хуманна даже не остается времени сердиться на молчание прессы о Пергаме: к сожалению, все быстро забывается.
Забыл о Пергаме и старый император. В возрасте восьмидесяти трех лет никто не обязан сохранять хорошую память. А жене императора всего сорок, все ее придворные дамы тоже моложе императора лет на тридцать. Одна из них во время прогулки как-то заметила, что у колоннады за Национальной галереей поставили дощатый забор. И вот, в Троицын день, в сумеречный послеобеденный час, когда все темы для разговора были уже полностью исчерпаны и ее величество начала заметно скучать, графиня спасает положение, рассказывая об этих непонятных дощатых заборах.
— Но я об этом ничего не знаю! — возмущается императрица.
В конце концов музеи входят в сферу интересов императрицы и ее сына, и она желает, чтобы ее первой осведомляли о всех связанных с ними намерениях и изменениях. Разговоров о заборе и беспримерном превышении власти господ из музеев хватает на четверть часа, пока император не уходит пить чай. Но и он тоже возмущен. Как это так! Никто его не информировал! Настроение у него все равно плохое, и император пользуется подвернувшимся поводом, чтобы всерьез рассердиться. Его морщинистый лоб заливается краской.
— И я ничего не знаю! Без моего разрешения! — говорит он тихо, но затем сдерживает себя, и только рука дрожит, когда император помешивает ложечкой чай.
