Если сказать человеку, что он болен и нуждается в помощи, если ему по-настоящему плохо, он, скорее всего, согласится. Но если сказать тому же человеку, что для того, чтобы спастись, надо забыть свои мечты о славе и богатстве, он будет стойко защищать свои мечты.
Айверс был непреклонен. Корабль нужно покинуть.
От самой этой мысли Якоби стало еще более тошно, чем когда-либо.
– Вы настаиваете на том, чтобы мы выбросили за борт целое состояние, – подытожил Харрингтон позицию многих моряков.
– Я всего лишь прошу вас спасти собственные жизни. Вас я могу взять с собой. Только вас, но не эти проклятые предметы.
– Но вы же ученый, Айверс. Вы не можете верить в проклятия.
– Действительно, мистер Харрингтон, я ученый. Это значит, что я держу свой ум открытым. Все мы прекрасно знаем, что в этом мире присутствуют невидимые невооруженным взглядом элементы, которые могут самым простым образом лишить нас жизни. Радиоактивное заражение местности способно убить нас даже после ядерного взрыва.
Он повел мягкими, достойными истинного ученого, ладонями.
– Посмотрите на себя. Ваши волосы выпадают, кожа пожелтела, аппетита нет почти или совсем. И это является результатом воздействия тех сокровищ, которые вы подняли с морского дна. Выбросьте их и поправитесь. Сохраняйте их, и вы будете хиреть до тех пор, пока у вас останется единственная надежда на то, что вы умрете до того, как за вами явятся Ми-Го. Мои люди остались на яхте, потому что опасаются порчи от присутствия этих каменных фигур и всего прочего, что могло оказаться вместе с ними. Мне и самому не по себе от мысли, что я слишком задержался здесь.
Капитан Уилсон шагнул вперед.
– А что, если мы просто выбросим их за борт? Конечно, никакой необходимости бросать корабль не существует?
– Думаю, что для этого уже слишком поздно. Человеческое тело может исцелиться, однако корабль уже необратимо осквернен этим прикосновением. – Айверс сделал паузу. – Он болен.
Айверс посмотрел на часы.
– Даю вам два часа, джентльмены. Решайте. А я возвращаюсь на
– Неужели вы серьезно намереваетесь остаться здесь? – спросил Харрингтон.
Вопрос заставил Якоби вздрогнуть. Белки глаз Харрингтона слегка пожелтели. Он явно похудел, и, да, волосы его заметно поредели. Это стало подлинным откровением. Пока Айверс не упомянул об этом, Якоби почти не замечал изменений во внешности моряков, а, скорее всего, просто предпочитал не замечать.
– Мне придется остаться здесь, Сэмюэль, – проговорил Якоби. – Я должен знать. Я должен увидеть, действительно ли в других мирах живут существа, которых я видел в своих снах.
Харрингтон вспылил.
– В
Якоби почувствовал укол острой тоски.
– А по-моему, великолепны.
Харрингтон уставился в разделявший их стол.
– Отпущенное нам время истекает. Могу ли я чем-то убедить вас отплыть вместе с нами? Если Айверс прав…
– То я умру, да. – Якоби глубоко вздохнул. – Но если он ошибается, мы утратим, возможно, самое важное открытие во всей истории человечества. – Он знал, что именно и как нужно сказать. – И тогда, если ничего не произойдет, вы сможете прислать кого-нибудь, чтобы отбуксировать корабль.
Харрингтон на мгновение задумался, глубоко вздохнул и вышел. Якоби больше не видел его.
Две ночи ничего не происходило. После того как все остальные покинули судно, Якоби проводил время за изучением каменных изваяний и просмотром собственных записок. Он скорбел по поводу утраты всех переводов, записанных археологами Мискатоника, и полного отсутствия информации или оборудования, с помощью которого можно было вступить в контакт с интеллектом, заключенным в цилиндр.
По одной он перетащил скульптурки на палубу, желая дышать свежим воздухом. Желая, чтобы знак оказался как можно более ясным.
Когда вспыхнуло северное сияние, он обрел новый и чудесный дар. Цилиндр оказался сделанным из металла, которого он определить не мог, и едва Якоби прикоснулся к нему, как чувства его обострились. Контакт со странным металлом отозвался покалыванием в кончиках пальцев, но также изменил и восприятие. Цвета стали иными. Теперь он видел энергию, протекавшую через корабль, колеблющуюся под незримыми для него бризами, однако раскрашивавшую на корабле каждую поверхность. Он подозревал, что это и есть проявление той самой «хвори», о которой говорил Айверс. Он видел эту энергию даже в собственной плоти, проникавшую, просачивавшуюся все глубже и глубже в его существо.
