Боги Лавкрафта полностью

Я снова смотрю, и теперь оказывается, что свечи горят. Но никто не поет. Моих родных нет здесь.

Я набираю воздуха в грудь, загадываю желание и задуваю обе свечи. Красные шарики лопаются, забрызгивая стол, торт и мои волосы липкими, смешанными комками крови и клочков жесткого бурого меха.

Сон этот почти целую неделю снился мне, а мякоть большого пальца во сне болела после отдачи револьвера. Я так и не попал по крысе.

Родители, должно быть, основательно обсудили идею поиска видений между собой, прежде чем папа поделился ею со мной, однако в первые недели июня, по мере поступления новых подробностей, мать моя самым серьезным образом усомнилась в том, что предложение моего отца (возможно, слишком начитавшегося Карла Юнга и Джозефа Кэмпбелла) способно удовлетворительным образом заменить конфирмацию, а также обряд бар-мицва. Откровенно говоря, так же думал и я. Возможно, наши сомнения разделяла Рене, мать Адама. Однако в таком случае Адам не упоминал об этом.

– Надеюсь, что они не намереваются постоянно нянчиться с нами, – заявил он. – Такое обращение испортит всю идею. Я про то, что это должно быть серьезно, парень. Обряд перехода, а не долбаные игры бойскаутов.

Я со всем пылом согласился, хотя прекрасно знал, что моя мать не вмешалась и не отвергла всю идею исключительно потому, что отец обещал ей, что будет следить за мной в качестве руководителя похода. В моем присутствии он, конечно, старался уйти в тень, не желая подрывать мистический момент или ощущение свершения, которое я должен был получить. Однако я подслушал большую часть их разговоров, о чем они не знали.

– Ты не можешь морить нашего ребенка голодом и жаждой, – сказал она. – И как насчет того, чтобы не спать? Если об этом узнают в службе опеки… Боже, да как вообще этот тип может законно проводить свои фокусы с малолетними?

– Ты преувеличиваешь. Вода у нас будет. Абсолютно точно. Это пустыня. Или ты думаешь, что я сошел с ума? Хочу тебя спросить, да откуда вообще ты взяла все это? Я не намереваюсь оставлять его без внимания. Небольшой легкий пост еще никого не убил. Пост полезен для здоровья. Полезнее, чем его обычный режим питания. Знаешь, я даже слегка оскорблен тем, что ты считаешь, что я не вмешаюсь при необходимости.

Она вздохнула.

– Дело не в тебе, а в Ли. Или в том, какими вы становитесь вместе. Зная его, могу предположить, что он способен выбросить твои запасы провианта с утеса, чтобы произвести впечатление на мальчишек.

– Нет, он такого не сделает.

– И ты позволишь ему это сделать – для того лишь, чтобы доказать, что ничем не уступаешь ему.

– Эй, это нечестно. Ты прекрасно знаешь, что я позабочусь о Натане. С ним не случится ничего плохого.

Вибрирует все. Формации полосатого песчаника пульсируют в диапазонах кроваво-красного, лавандового и желтого, как кость, цветов. Небо расширяется и сжимается подобно коже похоронного барабана с каждым биением моего сердца и под всем, нет – внутри всего жужжит подобно столкновению пылающих огнем атомов всенаполняющий звук погремушек – кератиновых колец, танцующих на змеиных хвостах, и весь мир покорен этому гипнотическому ритму. Звуку столь же богатому, как исполняемая цикадами симфония, однако я не видел никаких насекомых в полыни и меските. Я покрыт потом, колени и локти мои ободраны, и я словно под кайфом, однако я еще не баловался наркотиками – пока еще, до поступления в колледж, я даже еще не пробовал травку, в отличие от Адама – этот его опыт был последним, который он испытал раньше меня, и стал навсегда последним из того, что он испытает раньше меня, однако я еще не знаю этого и пытаюсь осмыслить все эти искажения восприятия. Неужели причина действительно кроется в недостатке еды и сна? Возможно ли, что минимальное нарушение ритма телесных потребностей способно настолько быстро исказить твое восприятие, послать тебя в такую даль? Я испуган. Мы заблудились. Горло мое охрипло от криков, я все время зову взрослых, но пытаюсь сберечь остатки воды во фляге, и это не сон. Не сон, однако он не оставляет меня. Не оставляет меня множество долбаных лет.

Поза Адама меняется, когда он поднимается на верх склона и проходит под аркой, оставляя мокрый и серый отпечаток ладони на известняке. Он замирает, и, честное слово, я слышу, как дыхание остановилось в его груди. Он медленно отступает и стаскивает с плеч лямки своего рюкзака. Рукой нащупывает телескопическую лопатку, подвешенную к нему, не отводя глаз от того, что лежит за аркой, что скользит через порог, изгибается перед ударом.