– Эй?! Чего несёшь? – Чум хотел было ещё постучать по картинке, но перехватившая его руку Дося, покачала головой.
– Не ломай! Слышал? Уровень не тот.
– И что? Неужто и посмотреть нельзя?! За погляд – денег не берут! Сама же знаешь!
– Думаю, – хмыкнул Маслов: – Нам, сначала, себя зарекомендовать надо. Ну там трофеев им натаскать, самим приодеться. В уж тогда…
– Ага, когда они на нас озолотятся, тогда, типа пустят? – Вырвавший руку Чум, быстро коснулся фигурки Слуги и скривился, услыхав точно такую же формулу.
– Сволочи!
– Ничего удивительного, – поднялся со своего места Карась: – Хавасы – господа галактики, а кому понравится, когда их броню не только копируют, но налево и направо раздают?!
– А нашу? Нашу, значит можно?! И Преторианскую – да?
– Империя – под хавасами, – пожал плечами Карась: – А мы… А мы – вообще, никто. Добыча. К нам все и лезут, что мы – сделать ничего не можем. Змеев, правда, пыжится, но не думаю, что его, даже с Литавристом, хоть кто-то в учёт принимать станет.
– А Слуги? Они же тоже, вон, – Чум снова ткнул пальцем фигурку в тёмной броне: – Они-то чего закрыты?
– А на то они и Слуги, – невесело усмехнулся ему в ответ Карась: – Про них и раньше-то мало известно было, а сейчас – и подавно. Ладно, – улыбнувшись уже нормальной, теплой и доброй улыбкой, он вдруг стёр ее с лица, озадаченно разглядывая Чума, продолжавшего касаться пальцем то силуэта хаваса, то Слуги.
– Чум? С тобой всё в порядке? – Не скрывая своей озабоченности, подошёл он к нему, и тот мотнул головой, не давая ладони Карася коснуться лба: – Ты не заболел? Время к обеду – а ты картинки разглядываешь?!
Одетый в рубище человек сидел, привалившись спиной к остатку некогда кирпичной стены. Если бы кто-то захотел более внимательно ознакомиться с его одеянием, то любопытство такого исследователя, несомненно, было бы вознаграждено целым рядом деталей, указывавших на происхождение грубой одежды. То была мешковина и, судя по трафаретным буквам, пересекавшим грубую ткань по диагонали, ещё совсем недавно рубище было не чем иным, как самым простым мешком, хранящим в своём нутре сотни фунтов кукурузных зёрен.
Почесав голые ноги, мешок, с дырками для рук и головы судя по всему был просто натянут на голое тело, человек, откинув с лица ткань – всю ту же мешковину, обмотанную вокруг головы, принялся поправлять подобие обуви – да-да, снова мешковину, к которой белыми пластиковыми верёвками были примотаны дощечки, игравшие в его костюме роль подошв.
Закончив с этим, несомненно важным делом, мешочный человек, а иное имя ему никак не подходило, чуть повернул голову вправо, разглядывая выцветшую на летнем солнце зелень небольшой рощицы.
Пара бликов и он, подтверждая получения сигнала, поднял руку.
Ещё один блик – рука опустилась и Адвокат, накинув на лицо тряпку, снова привалился к стене, коротая бездельным отдыхом последние минуты затишья.
К бункеру, бывшему в дни своей молодости, противоатомным убежищем, построенным на волне страха перед «Красной Угрозой», дошли только двое. Шериф и он.
Модник просто пропал – не то ушёл, пока все спали, не то был съеден металлическими существами, неотступно преследовавшими людей ещё тройку дней после того первого и самого памятного боя.
Следующим стал Бес.
На пятый день, когда до бункера, со слов Шерифа, оставалось не более двадцати миль, он, подойдя к Шерифу, попросил нож. Якобы – занозу вытащить. Шериф, естественно, дал, а Бес, отойдя к дереву, внезапно им поклонился, попросил прощения у Бога и приставив лезвие к сердцу, навалился на ствол, насаживая себя на клинок.
Похоронили его прямо под тем же деревом, украсив холмик самодельным крестом из двух, связанных верёвками, веток.
Бункер встретил их неласково.
Даббл И – хозяин и единственный обитатель вкопанного в землю полого бетонного монолита, долго не хотел пускать их к себе. Помог только блеф Шерифа, резко и нецензурно пообещавшего Дабблу подорвать к свинским чертям входную дверь, а затем, не дав пыли ещё осесть – вступить с владельцем в противоестественную связь, ради развития в нём более тёплых чувств по отношению к старым армейским товарищам.
Эту сложную, но не лишённую определённого изящества, словесную конструкцию, Адвокат прокручивал в голове много раз, каждый раз восхищаясь талантом Шерифа, сумевшего путь и многословно, но ясно донести до Даббла свою мысль. Позже, обогревшись и перекусив из запасов ставшего радушным хозяина, он обратился к Шерифу за разъяснениями в части подобных познаний.
