– Да потому, что на свет родился, – объясняла миссис Керридж, протягивая ему черствое печенье. – Кабы Доминик по молодости не баловался дурью да не путался с твоей маманькой и всяко разно, – втолковывала она, – то катался б верхом кажный день и взял бы в жены барышню-красавицу, чтоб в ушах жемчужины, а сама на костюмчике, как у знатных людей заведено. А он чё? – Она изобразила заячьи уши. – Худо-о-ожником заделался. А когда уродилось на свет такое вот сокровище, нервишки-то у бедняги совсем сдали. – Миссис Керридж была бездонным кладезем разных сведений, по большей части, к сожалению, ложных или ущербных.
На запах печенья в кухню примчались собаки и стали крутиться под столом у их ног. Собак было три, все слюнявые, отдаленно напоминавшие спаниелей и проявлявшие интерес только к самим себе. Снаффи, Пеппи, Лоппи. Дурацкие имена. Вот у дедушки Теда была нормальная собака по кличке Тинкер. Дедушка Тед говорил, что Тинкер «надежен, как скала». А бабкины собаки так и норовили исподтишка цапнуть Санни своими мерзкими зубенками, а когда он жаловался бабке, та говорила: «Чем ты их разозлил? Ты сам начал их дразнить, не иначе, – собачки просто так кусаться не станут», хотя именно это они и делали.
– Вон отсюда, кабыздохи поганые! – гремела миссис Керридж, но все напрасно.
Собаки были невоспитанными: на персидских коврах, которые «знавали лучшие времена», они то и дело оставляли, как снисходительно выражалась бабка, «свои колбаски». («Пакость какая», – приговаривала миссис Керридж.) Весь этот дом знавал лучшие времена. Он крошился им на уши, как выражалась бабка, чей скрипучий голос послышался сейчас из другого конца дома: «Снаффи! Пеппи! Лоппи!» – и собаки опрометью, как прибежали на кухню, бросились прочь.
– Будь моя воля, я б их всех усыпила, – изрекла миссис Керридж, и Санни заподозрил, что это относится не только к собакам.
Он вел себя куда лучше, чем эти собаки, а обращались с ним намного хуже. Где справедливость?
В коридоре зазвонил колокольчик вызова прислуги. Колокольчики дребезжали со страшной силой, если звонивший был зол (впрочем, здесь постоянно все были злы).
– Ох ты батюшки, снова его светлость, – завздыхала миссис Керридж, тяжело поднимаясь со стула. – Зовут колокола. (Она повторяла это каждый раз.)
И опять «его светлость» – хотя никакой он не лорд, а полковник Вильерс. Дед редко (как принято было считать) вставал со своего кресла у камина. Глядя перед собой блеклыми, слезящимися глазами, он даже не разговаривал, а издавал какие-то тюленьи звуки – не то лай, не то кашель, – которые и бабка, и миссис Керридж толковали безошибочно, а Санни с огромным трудом переводил для себя на понятный человеческий язык. Когда Санни оказывался рядом, дед всякий раз цепко хватал его пальцами, причем зачастую больно щипался, и ревел ему в ухо: «Ты кто такой?»
У Санни не было четкого ответа на этот вопрос. Тем более что у него, похоже, отняли даже имя. Бабка сказала, что у нее язык не поворачивается произносить эту глупую кличку. «Солнце» звучало еще смехотворнее, а потому она заявила, что отныне имя ему будет Филип – так звали придурковатого деда.
– Ну что ж поделаешь, – устало произнес отец, когда Санни зашел сообщить, что теперь его зовут Филип. – Да пусть зовет, как ей вздумается. Все равно ее не переспоришь. Да и потом, «что значит имя?» Не более чем бирка, которую повесили тебе на шею.
Но если бы только имя… Бабка повезла его в Норидж, где купила для него полный комплект одежды, чтобы Санни больше не носил комбинезоны и клоунские полосатые кофты ручной вязки, а расхаживал в коротких штанах цвета хаки; вместо удобных, разношенных сандалий его заставили надеть отстойные фирменные босоножки «старт-райт». И что самое невыносимое: бабка затащила Санни в «мужской парикмахерский салон», где ему отчекрыжили длинные кудри ножницами и бритвой («затылок и виски покороче»), да так, что его внешность изменилась до неузнаваемости. Он и в самом деле перестал быть собой.
