Но было уже слишком поздно; ему требовалось сходить по-большому, именно сейчас, незамедлительно. Он попытался прикинуть, что будет меньшим из двух зол: снять штаны или не снимать. А как поступил бы Господин Этикет? Все-таки лучше было не замарать штаны, а потому Санни, по примеру собак, тут же присел, чтобы справить большую нужду на ковер.
Бабка завопила, как будто на нее напал убийца:
— Ты что делаешь?..
— Какаю. — В этот безумный миг он произнес то слово, которое частенько слышал от мамы («называй вещи своими именами»).
— Что?!
Задыхаясь, она ухватилась за первую попавшуюся безделушку (ею оказалась жардиньерка), которая с грохотом рухнула на пол и разлетелась вдребезги. На шум и вопли разом прибежали и миссис Керридж, и Томас.
— Ах ты, паску-у-у-удник, — протянула миссис Керридж.
Но собакам же можно «колбаски» делать, воззвал он к бабке. Тут подоспел и мистер Тредуэлл. Санни готов был провалиться сквозь землю, когда его окружили эти люди.
— Ты негодяй, каких свет не видел! — кричала бабка, и он крикнул ей в ответ:
— А ты — манда!
Бабах! Кто-то (как выяснилось позже, Томас) залепил ему оплеуху, да такую, что он не удержался на ногах, заскользил, кружась, по полу и врезался в стену.
Его отослали в каморку.
— Ты сегодня без ужина, маленький лорд Фаунтлерой,{101} — объявила миссис Керридж. — И скажи спасибо, коли тебя впредь не станут голодом морить.
От удара у него нестерпимо болела голова. Санни уже пожалел, что не попал тогда под поезд.
Назавтра его не стали морить голодом. Миссис Керридж, поставив перед ним миску каши, посоветовала «залечь и носу не казать из комнаты»; так он и поступил: когда в поместье «Джордан» приехали Тедди и Берти, Санни лежал тише воды ниже травы.
В конце концов, после долгих попыток привлечь внимание к своему приезду, Тедди и Берти заметили, что дверь «Джордана» со скрипом приотворилась.
Миссис Керридж провела их длинным коридором. По состоянию прихожей и тех помещений, куда падал взгляд, нетрудно было понять, что дом запущен донельзя.
— Как у мисс Хэвишем,{102} — шепнул Тедди на ушко Берти.
Их провели в огромную гостиную, где высилась лишь изрядно усохшая фигура Антонии. Полковника в кресле-каталке задвинули под прохудившуюся крышу оранжереи: после смерти Доминика терпеть его стало невозможно.
— Извините, Антония, что мы без предупреждения, — сказал Тедди.
Они слишком устали, чтобы тем же вечером двинуться в обратный путь, и Тедди остановился у какой-то фермы, где сдавались комнаты с завтраком, а наутро, при ярком солнечном свете, они выехали пораньше. «На ярмарку, на ярмарку, за жирным поросем», — продекламировала Берти, когда Тедди включил двигатель. Путь домой был неблизок, и бо́льшую часть поездки Санни и Берти крепко спали, свернувшись, как котята, на заднем сиденье.
Тедди предвидел длительные препирательства с Антонией, но та отдала ему Санни без сопротивления.
— Забирайте, — сказала она, — если он вам так нужен.
У Санни на виске темнел пренеприятный синяк, и Тедди сказал:
— Мне следовало бы заявить в полицию. — Но на самом деле он думал лишь о том, как бы поскорее увезти отсюда внука.
Тедди протянул руку, чтобы приласкать Санни, но тот отшатнулся. Лишь со второй попытки, замедлив движения и опустив ладонь книзу, будто перед ним был забитый щенок, Тедди сумел погладить его по коротко стриженной голове и почувствовал, что у него сейчас разорвется сердце.
Полковник ушел в мир иной следующим летом, тогда как Антония еще много-много лет коптила небо. На нее обратили внимание органы опеки; Томаса и миссис Керридж отдали под суд за то, что они ее обворовывали. («Да чё там, по мелочи разве», — сказала в свою защиту миссис Керридж.) Более того, они пытались — правда, безуспешно — склонить ее переписать завещание в их пользу (к тому времени она совсем рехнулась; можно подумать, это было заразно). По-прежнему отписанное Доминику имущество унаследовали после смерти бабки Санни и Берти. На утверждение завещания ушли годы — прямо как в романе «Холодный дом», думал Тедди. После продажи Джордан-Мэнор и уплаты всех налогов и пошлин каждому из наследников досталось по нескольку тысяч. Берти купила новую машину, а Санни перечислил свою долю детскому приюту в Индии.
Словно повинуясь какому-то инстинкту, дети проснулись за углом от дома Тедди. «А вот и дом наш милый, мы жигу спляшем в нем», — сонно декламировала Берти, пока дедушка Тед парковал машину на подъездной дорожке.
На время отъезда хозяев Тинкер был оставлен у соседки; когда она вышла на порог и сказала: «С приездом, Тед, хорошо провели время?», Тинкер деликатно проскользнул мимо ее ног и бросился им навстречу. Санни от избытка чувств лишился дара речи, и когда Тедди сказал:
— Пойдемте-ка в дом. Мне нужно чаю попить, а вы наверняка захотите молока с тортом. Что скажешь, Санни? Я испек твой любимый — шоколадный.
Санни подумал, что сердце у него сейчас лопнет от счастья.
— Да, пожалуйста, дедушка Тед, — выговорил Санни. — Спасибо, спасибо, огромное тебе спасибо.
А Тедди ответил:
— Совершенно не за что, Санни.
