Богиня маленьких побед полностью

Передано по радио «Австрия» № 40278

Сан-Франциско, 5 марта 1940 года

Вниманию доктора Рудольфа Гёделя

Лерхенфельдерштрассе, 81, Вена.

Вчера сошли на берег в порту Сан-Франциско. Здоровы. Успокой мать и семью Поркерт. Тысяча поцелуев. Адель и Курт.

6 марта 1940

Сан-Франциско

Здравствуйте, мои дорогие.

Вот мы и в Сан-Франциско, исхудавшие, зато испытывающие в груди огромное облегчение… Тихий океан мы пересекли без осложнений. После мрачной русской ночи выдержанные в сине-зеленых тонах пейзажи Гавайских островов, куда заходило наше судно, показались мне настоящим раем. Я уже мечтаю позже приехать туда еще раз, хотя еще не отошла от морской болезни и земля у меня под ногами целый день качается, будто палуба. Здесь довольно прохладно. Кто-то из пассажиров хвастался мне, что в Калифорнии светит солнце, но туман Сан-Франциско ни в чем не уступает венскому октябрю! У Курта открылся кашель, он жалуется на боли в груди. В этой поездке он совсем отощал. Когда миграционные власти покончили со скучными формальностями, я силой потащила его в ресторан. Мы с ним сожрали целого быка! Мясо здесь изумительное. У меня совсем не будет времени погулять по городу, потому что уже сегодня вечером мы отправляемся на поезде в Нью-Йорк. Теперь мы очень торопимся, нужно прибыть вовремя! Сказать, что мне легче, было бы ложью – я постоянно думаю о вас. Мы в безопасности, но ваша судьба представляется смутной и туманной. Мне так хочется получить от вас весточку. Я мечтаю о Вене. По прибытии в Нью-Йорк телеграфирую вам наш адрес в надежде на то, что телеграммы в Европе все еще доставляют.

Тысяча поцелуев с другого конца света.

Ваша Адель

Американский берег мы увидели лишь в самый последний момент. Город скрывала плотная пелена тумана. Все пассажиры высыпали на мостик. Кто-то шутки ради завопил: «Земля!» Другой стал искать глазами статую Свободы.

Курт терпеливо объяснил ему, что мы подошли к западному побережью Соединенных Штатов. И что от Нью-Йорка нас отделяют три тысячи миль. Пассажир даже не стал его слушать. Он был на седьмом небе от счастья. А потом нас закружил человеческий вихрь; крики; спущенный трап; нетерпеливые носильщики. Несколько счастливчиков бросились в широко распахнутые им объятия. Мы сошли на берег, не теша себя иллюзиями узнать в чахлой толпе на причале знакомое лицо. Просто ухватившись друг за друга. Опасаясь кражи, я спрятала на груди наши визы, справки о прививках и прочие документы. И не вытаскивала их с самого Берлина. Тем не менее прохождение иммиграционного контроля стало для меня испытанием. Когда служащий по привычке спросил Курта не страдает ли он от психических расстройств, тот уставился на него немигающим взглядом и ответил: «Нет». Стало быть, врать он умел. Потом мы удостоверили, что не намерены добиваться американского гражданства. В этом отношении Курт солгал уже мне: возвращаться в Европу он больше не собирался. Он тщательно подвел под прошлой жизнью окончательную, жирную черту, покончив со всеми доказательствами.

Затем мы оказались на Мишн-стрит, очумелые, растерянные, не осмеливающиеся ни улыбнуться, ни даже взглянуть друг на друга из страха, что в самый последний момент нас кто-то окликнет. А потом над Сан-Франциско взошло солнце. Напряжение внутри меня тут же спало, и я вдруг ощутила приступ апокалиптического голода. Мы устремились в первый же ресторан, меню которого с некоторой натяжкой можно было бы назвать европейским.