Адель спрятала веселое лицо в букете цветов. Молодая женщина полагала, что увидит перед собой женщину, которая одной ногой стоит в могиле, и к подобным излияниям чувств оказалась не готова. В какой-то момент Энн охватил соблазн сказать собеседнице, что ей в жизни тоже приходилось встречать редких зануд. В шесть лет Леонард уже мог мысленно осуществлять последовательное деление, в то время как Энн только-только осваивала таблицу умножения. В двенадцать он позволял себе отпускать критические замечания в адрес математических трудов собственного отца, который тогда впервые пожалел, что до такой степени возбуждал его неутолимое любопытство. Будучи холериком по темпераменту и дамским угодником по натуре, Лео на дух не выносил никаких ограничений. Представляя собой образ собственной рекурсивности, он считал, что должен отчитываться перед самим собой. Еще ребенком доставал родителей своей «биективностью»[55], следуя его собственному шуточному выражению. Адамсы делали все возможное, чтобы призвать своего скороспелого недоросля к дисциплине и порядку. Но в подростковом возрасте присущие ему природные противоречия буквально взорвались. Леонард всерьез превратился в инопланетянина. Тогда его отправили в частную школу – очищать от дури кровь и прочие жизненно важные жидкости организма. К величайшему облегчению родителей, тот хаотичный период жизни юноши в конечном счете не разрушил их надежд. Лео поступил в престижный МТИ и теперь если чем и был обязан отцу, то только наследственными математическими способностями.
Желая ободрить пожилую даму, Энн положила руку на ладонь Адель, которая тут же сомкнула на ней свои горячие пальцы.
– Хочу дать вам совет, барышня. Бегите от математиков, как от чумы! Они выжмут вас, как лимон, отнимут все, что вы любите, и не позволят даже в награду родить ребенка!
Когда гениальный человек говорит о трудностях, на самом деле он имеет в виду невозможность.
Сколь бы ограничена ни была человеческая натура, она несет в себе немалую толику присущей ей бесконечности.
Из беспокойного сна меня вырвал тоскливый крик чайки: одеяло и подушки валялись на полу. Сквозь задернутые шторы в безмолвную комнату пробивался лучик света. Курт в одной рубашке сидел за небольшим письменным столом. Я подошла к нему, чтобы помассировать плечи.
– Можно я отдерну шторы?
– Не надо, пожалуйста, у меня болит голова.
Я на ощупь навела в комнате относительный порядок. Его плащ, по привычке аккуратно повешенный на спинку стула, еще хранил в себе следы влаги.
– Ты выходил на улицу ночью?
– Да, гулял.
– Но все равно не смог уснуть?
– Мне нужно было подумать.
Я наспех умылась, совершила туалет и молча оделась. Он погрузился в созерцание висевшей над столом гравюры, на которой был изображен изящный балет медуз.
– Пойду вниз. Если ты не против.
– Адель, у меня проблемы.
За четырнадцать лет совместной жизни мне никогда не доводилось слышать от него ничего подобного. Я обняла мужа, чтобы вобрать в себя всю его боль.
– Что я могу для тебя сделать, Куртик?
– Сначала иди позавтракай.
По совету его друга Освальда Веблена мы забронировали комнату в очаровательном пансионате, крытом деревянной, выбеленной временем черепицей, который прятался под густыми кронами сосен. В минувшем году мы уже жили в Мэне у одного из коллег Курта. Муж по достоинству оценил свежий и чистый морской воздух. Цветущие кусты сирени напоминали ему Мариенбад. На этот раз после нашего прибытия в Блю Хилл[56] он не выходил из гостиничного номера. Хотя ночью порой исчезал и в одиночку совершал длительные прогулки по берегу океана.
В столовой курортники делали вид, что не обращают на меня никакого внимания. Я осмелилась робко пискнуть «
– Миссис Гёдель! Доброе утро. Как ваши дела? Нечасто вас увидишь за завтраком. А ваш муж? Он вообще никогда не ест?
– Говорите медленнее. Пожалуйста.
Она едва заметно кивнула головой в сторону других столов, и сидевшие за ними прекрасно ее поняли.
– Так где же ваш супруг?
– Он спит.
– Мне говорили, что он по ночам выходит из отеля.
– Он работает.
– Чем же он занимается?
– Математикой.
– Я могу убраться в вашей комнате?
Каждый слог она выделяла с чрезмерным рвением; меня охватило дикое желание заткнуть фартуком ее рыхлый рот.
– Я сама уберусь.
– Но уборка входит в стоимость номера.
