…Напряженные нити взглядов тянулись, сплетались, тянулись вверх – дайте, дайте каждому отыскать и поймать в небе ту, свою, единственную звезду!..
Отблески метались, меняли цвета – оранжевый, синий, красный.
Белой стрелой рассекая рассвет, отдариться огнем.
…И кто-то сел у костра, невидимый, и провел над ними своей рукой, отгоняя беду.
Женщина пела.
Верные сидели, кто на корточках, кто – скрестив ноги, и сосредоточенно слушали.
Невидимая кровь лилась, лилась, и никто не мог остановить ее ток.
Замолчали струны, замолк голос, и никто не двинулся с места. Тишина царила, тишина плыла, тишина дышала.
Время текло, время пело, шелестело опавшей листвой в дождевых лесах, утекало ручьями в море, осыпалось в горах горстью мелких камешков из руки великана.
Годами, веками, горами, реками истекала земля и восполнялась вновь, и звезды бесстрастно глядели на великий, темный поток, храня и передавая память. Не только металл – кровь земли, и не камни – ее настоящие кости. Землю, которую ты защитил, наполняет памятью только то, во что человек верит. Память и есть настоящая кровь.
Верные смотрели в небо. Им слышался явственный шелест темного потока, перемалывающего годы.
Это кровь земли, кровь земли текла. Это кровь говорила.
Начальник воздушной станции смял письмо в руках и с отвращением посмотрел на Нинто.
– Так ты говоришь, она придет под наши стены?
– Да, господин, – обреченно сказал Нинто. – Да. Она так сказала.
– И ты ей поверил? Тьфу…
– Поверишь тут, господин начальник, – чуть ли не перебил его мастеровой. – Если у них войско такое, что из Тиа высокородные господа удрали в страхе, а ее люди безумны, как лесные крысы! Если у них не только стрелки и полным-полно крестьянского сброда, но и колдуний целый полк! Если у них…
Он не знал, зачем он с таким воодушевлением исполняет приказ богини, и от этого было еще тошнее. Он проиграл, так мог хотя бы сопротивляться, но что-то ему мешало, и мешало все больше.
Господин начальник удостоил его второго взгляда, так как у него были свидетели.
– Я не могу поверить, – хорошо поставленным голосом начал он. – Я не могу поверить, что ты, поговорив с этой деревенской девицей, именующей себя богиней, так быстро поверил, что сила нашей армии и нашего первого в истории воздушного войска – ничто перед силой армии каких-то пляшущих идиотов!
– Я не говорил! – лихорадочно крикнул Нинто.
– Молчать, шерстеголовый! И ты, собственными руками, сам, взял у нее письмо и согласился выполнить ее приказ! А я ведь хотел предложить тебе должность смотрителя сборочного цеха и десять человек в помощь! Я бы выдавал тебе усиленный паек, если бы ты остался мне верен… Знаешь, кто ты? Ты изменник, солдат! – и посмотрел на него такими глазами, как смотрит голодная крыса.
– Я не соглашался! Мне… – попытался сказать он, но не вышло. Господин начальник – он такой: чуть что – выстроит всех по струнке и давай раскатывать в лепешку перед строем. Люди, говорят, в обморок падали. Или еще как накажет. Нинто, которого с четырнадцати лет забрали на верфи по государственному призыву в числе одаренных, другой жизни уже почти не знал, а все равно было страшно.
И на кой только это я…
