— Паломники, первый клинок, — позвал Бирн.
И это слово развеяло его приступ жалости к себе. Безопасность паломников была важнее любого священного символа. Он вздохнул, злой, огорчённый, и встал.
— Спасибо за помощь, — сказал он Орсину.
— Разумеется.
— Линии на твоей коже? Что они такое?
Орси посмотрел на свои руки, покрытые линиями и спиралями.
— История моей жизни.
— Историю твоей жизни можно прочесть у тебя на коже?
Орсин кивнул.
— Большую часть. Места, где я бывал, по крайней мере. Но история предназначена не для того, чтобы её читали. Для того, чтобы её писали. Человек пишет свою историю в книге мира, Васен. По крайней мере, так я себе говорю.
— Что ж, это хорошая история, — сказал Васен, и Орсин усмехнулся. — Очень хорошая. Хорошая история, в самом деле.
Бирн, Элдрис и Нальб уже подготовили паломников к маршу. Васен и Орсин спустились по берегу и ступили в воду.
— В этот раз прыгать не будешь? — улыбаясь, спросил Васен.
Орсин улыбнулся в ответ.
— Как ты… смог совершить подобное?
Глаза Орсина озадаченно сощурились.
— А как ты заставляешь свой клинок сиять?
— Ты же знаешь ответ. С помощью веры.
— Со мной то же самое. Твоя вера проявляется в виде света. Моя… не так.
— Но твоего бога… нет.
— Да, но моя вера на месте.
— Понимаю.
Они рассекли воду.
— Ты странный человек, Орсин.
— Кажется, ты это уже говорил.
Васен хмыкнул.
— Подумал, что нужно тебе напомнить. Может быть, стоит записать это у тебя на коже?
Орсин засмеялся.
— Прекрасно. Прекрасно.
Когда они вышли на другой берег, Орсин заговорил уже серьёзнее.
— Когда будет время, я хотел бы обсудить с тобой кое–что.
Удовлетворённость Зиада нервировала Сэйида почти так же сильно, как его аппетит. Извергнув свою скверну в юную девушку, Зиад стал чуть ли не легкомысленным. Он насвистывал, пока они шагали по мокнущей под дождём равнине. Коты тоже казались весёлыми. Временно удовлетворив свою жажду крови, они радостно скакали вокруг Зиада, задрав хвосты.
А сам Сэйид не мог избавиться от мерзкого вкуса пожирателя, от воспоминаний о криках девочки, о влажном хрипе брата, когда тот извергал угнездившееся в нём зло.
— Её звали Лани, — сказал он себе, не понимая, почему чувствует нужду произнести её имя вслух.
— Что ты сказал? — переспросил, оглядываясь, брат. Голос был высоким, раздражающим.
— Ничего, — ответил Сэйид, зная, что Зиад не поймёт. — Жалуюсь на дождь.
Коты подозрительно посмотрели на него, их полные клыков пасти казались скорее дьявольскими, чем кошачьими.
Зиад поднял руки, обратив раскрытые ладони к небу.
— Мне нравится дождь. Радует душу.
Сэйид промолчал. Он боялся, что ему больше нечего радовать. Он боялся, что Волшебная Чума лишила его души и оставшуюся моральную пустоту заполнили амбиции брата и его собственная решимость. Он существовал, но не жил. И это будет продолжаться вечно. Он проглотил рождённую этой мыслью печаль.
Зиад остановился.
— Я чую дым из очага.
От предвкушения в его голосе Сэйиду стало дурно.
Сэйид тоже чувстовал запах, слабый аромат домашнего очага. Может быть, готовили завтрак. Когда–то от этого аромата его живот забурчал бы от голода. Сейчас он едва чувствовал вкус попадавшей в рот еды. Если его чувства и позволяли воспринимать что–то отчётливо, то это всегда было нечто мерзкое. Как плоть пожирателя.
— Пошли, пошли! — сказал Зиад, ускорив шаг. — Рядом деревня.
Он хихикнул.
— Наверное, деревня Лани.
От того, что брат вслух произнёс имя девочки, раздражение Сэйида лишь возросло. Он посмотрел на закутанное в плащ тело брата, душа которого была такой же искалеченной, как его тело, и задумался, как можно с такой силой ненавидеть и любить одного и того же человека. Он представил, как его меч пронзает спину брата и выходит из груди во всплеске крови или того мерзкого ихора, что тёк сейчас у брата в венах.
— Пойдём! — позвал Зиад.
Сэйид пришёл в себя и обнаружил, что перед ним уселись трое котов, понимающе глядя на него. Они подняли лапы к клыкастым пастям и слизали грязь с подушечек. Их взгляды не отрывались от лица Сэйида.
— Прочь с моей дороги, — сказал он, но они не шевельнулись, и он обошёл их, вместо того, чтобы переступить.
Запах готовящегося завтрака становился сильнее с каждым шагом. К тому времени, как они достигли деревни, дождь прекратился. На равнине росли около дюжины древних вязов, деревья благородного вида, с широкими, теряющимися в сумрачном воздухе кронами — великаны по сравнению со скромными широколистами, которые заполняли равнины. Должно быть, они были ещё молодыми ростками, когда ударила Волшебная Чума.
В кругу вязов расположился большой пруд и деревня, чей дым они учуяли. Несколько дюжин одноэтажных деревянных домов сгрудились вокруг общего пастбища. Крыши были покрыты гонтом. Из нескольких печных труб поднимался дым. Ограды из обструганных ветвей широколиста отделяли небольшие поля и сады. Тут и там стояли ветхие фургоны, мелкие курятники, загоны для скота. Деревня была такой маленькой, что Сэйид мог пробежать с одного конца в другой, не успев сосчитать до пятидесяти.
