Его лицо выказывало совсем легкую, еле заметную улыбку, которую он вроде бы и не скрывал, но она явно не прибавляла эмоциональности его ледяному харизматичному лицу – угловатой глыбе айсберга. Старший брат всегда ассоциировался у Стефана с огромным, твердым айсбергом, хранящим большую часть себя под водой, таким образом, не давая понять другим ту сущность, которая когда-то вдохновляла его – младшего брата. Когда-то он даже хотел походить на него. Когда-то… Он уже и забыл это… Может быть, он и похож на него…
- В твоих глазах столько жизни. Знаешь, почему? – продолжил загадочно Бенедикт.
Стефан как всегда растерялся от его слов, и пока не знал, что ответить, и как продолжить разговор. Даже через стекло при виде его брата, у него появлялись мурашки на коже.
- Потому, что в твоих глазах много боли, брат мой.
- Прости, - вдруг сказал Стефан, отчасти сам того не ожидая.
Убийцы – не люди. Как-то так он считал, не скрывая презрения к своему брату все эти годы. Но за это же, он чувствовал собственную нечеловечность по отношению к родному брату. По сути, к человеку, к единственному родственнику в его поистине болестной жизни, которую тот видел насквозь. Казалось, и лишних слов не нужно его брату для того, чтобы понимать своего младшего. Он видел это «прости» в его глазах. И какова же ирония зла, как думал Стефан. Что такова его жизнь. Что даже книгу он пишет об убийстве, по сути. Конечно, не о буквальном, хоть и не без этого, но о ментальном, о духовном. Стефан, вдруг, решил рассказать об этом.
- Я работаю над книгой, смысл которой на самом деле прост.
- Ты о том, что я тогда увидел? Эти печатные листы? Это твоя книга? – спросил Бенедикт, точно редко задавая три вопроса подряд, что приятно удивило Стефана.
- Да, - нервно прикоснувшись кончиками пальцев к своему родимому пятну на виске, ответил он. – Совершенно верно.
- Это художественная книга?
Стефан кивнул головой, заметив, как Бенедикт снова скрыл свою улыбку, явно показывая ее больше, чем обычно.
- И о чем она, если не секрет?
Стефан задумался. Лишь минуту назад он четко и ясно отвечал на этот же вопрос перед самим собой. Но таким сложным представлялось ему объяснять это Бенедикту сейчас. Поймет ли он? И нужно ли ему это вообще? Возможно, их разговор не продлится и пяти минут, потому что не было такого разговора никогда между ними, который длился бы более пяти минут. А возможно, его книга не стоит того внимания, которое он может сейчас уделить в разговоре между ними. Проклятая книга! Чертов роман! Ничто не делает человека настолько одиноким безумцем, как это! Не раз Стефан задавался вопросом, для чего он это делает вообще? На данный момент он больше не чувствовал нужды в том, чтобы делиться мыслями с бумагой. Она осточертела ему. Листы… буквы… Каждый раз, когда он видит пустоту листа бумаги перед собой, он видит свою собственную. И чтобы заполнить ее как-то, он заполняет ее белую пустоту черными буквами. Нет большего мучения, страдания и одиночества в жизни, чем эта дурная затея. Нет, она точно больше не стоит его внимания! И как же он сейчас не хотел отвечать на вопрос Бенедикта. Но к великому счастью и глубочайшему удивлению Стефана, его брат облегчил ему его участь (видимо поняв без слов его эмоции), точно задав вопрос, которого Стефан не ожидал от него услышать:
- Брат, ты помнишь, чем кончился роман Достоевского «Идиот»?
Стефан заворожено кивнул головой, спрашивая себя о том, что неужели его брат читал эту книгу? Он никогда не говорил, что увлекается или увлекался русской литературой. Он всегда думал, что он в семье один такой любитель толстых зарубежных романов.
- Нет более жизненного произведения, Стефан, которое как нельзя лучше передало бы всю ее надломность и продажность. Всю ее гниль внутри внешне красивого яблока. Я хочу спросить тебя. Думаешь ли ты, что я идиот?
Стефан молча смотрел на своего брата, явно не зная, что ему ответить.
- А думаешь ли ты, что мне важно то, что ты обо мне думаешь?
Впервые Стефан не отвел взгляда от взгляда брата, словно почувствовал с ним эмоциональную связь в этот незримый момент. Его брат продолжил, удивляя Стефана все больше:
