- Черта с два, мой брат! Мне настолько же наплевать на твое мнение, как тебе на мое. И в этом нет ничего зазорного. Наоборот, это даже разумно. Тем более, я здесь, по другую сторону от тебя. Мы отгорожены от наших мнений, от наших чувств. Заботили ли меня когда-нибудь твои чувства? Нет. Заботили ли тебя мои? Ответ тот же. Было ли для тебя это когда-нибудь секретом? Опять же, нет. Не было и для меня. К этому не готов изначально, но с каждым днем ты привыкаешь к человеческому безразличию все больше. Даже если ты видишь чувства человека. Даже если ты не отрицаешь свои. Чувство – это такая же проститутка, как и жизнь, такая же обманчивая и продажная. Но боль… Боль возвращает тебя в реальность. Не в ту, в которой ты чувствуешь, или живешь. А в ту, в которой ты становишься безразличным. Ты привыкаешь к равнодушию собственному. Привыкаешь к равнодушию близких тебе людей. Что уж тут говорить о посторонних! Прости за откровенность, но когда нож вдруг оказывается у их горла, они перестают быть настолько безжизненными, бесчувственными и равнодушными. В их глазах сразу же появляется много этой жизни, бурлящей как вода из фонтана. Она настолько хочет вырваться в этот момент от осознания того счастья… От переосмысления той жизни… Той ценности, которая вдруг возрастает в этот молящий тебя момент, все же отпустить нож и дать им этот шанс, вдохнуть еще раз, а затем еще, но уже по-новому. Сохранить их жизни. Это очень приятно, Стефан. Понимать, что человек ценит то, что у него есть. Тот, кто этого не ценит, не заслуживает этого. И ты, Стефан, не идиот, а настоящий безумец, в отличие от этих людей. Знаешь, почему? Потому, что они, Стефан – идиоты. И твоя главная задача, не стать таким же идиотом. Любить и ценить эту шлюху под названием жизнь, что ты и делаешь, что не может не вдохновлять меня. Правда. Но точно не позволять ей обманывать тебя. Ты понимаешь, о чем я?
Стефан, вдумчиво смотря в глаза своего брата, кивнул головой, и правда, понимая его практически полностью.
- Убиваю не я. Убивает равнодушие. Прежде всего, к собственной жизни, - сказал Бенедикт.
- И к собственным родным, - добавил Стефан.
Теперь Бенедикт кивнул в ответ, явно довольный пониманием младшего брата.
- Все это время я был зол на тебя, брат. Я откровенно ненавидел тебя…
- Но ненависть – это чувство. И оно куда более сильнее любви. Но это не равнодушие, - усмехнувшись, перебил Бенедикт.
- Прости меня.
- Эй-эй! Ты уже извинялся. Я принял твои извинения. Теперь же и ты прими мои, брат. Прости за то, что убил твоего пса. Я знаю, как сильно ты его любил. Просто я ненавидел его. И я не выдержал…
В уголках глаз у Стефана стали скапливаться слезы. Но он умело сдержал их, и они быстро растеклись по глазам, так и не покинув его веки. Бенедикт прислонил кулак к стеклу. Стефан ответил ему тем же, обменявшись сквозь стекло взаимным признанием.
- Ты не должен ждать меня. Ты – один. Каждый в своей жизни сам за себя. Запомни это, брат. И тогда, в твою спину нож войдет не так глубоко и болезненно. Потому, что ты будешь к этому готов. Он уже в твоей спине. Терпи.
После того, как Бенедикт сказал эти слова, надзиратель поднял его со стула, сказав, что время, отведенное на встречу, подошло к концу. Все тем же каменным, ледяным взглядом он посмотрел напоследок на Стефана. Но в этот раз, Стефана не леденил этот взгляд. Скорее, какое-то стоическое спокойствие и понимание всего окружающего постиг он в этот момент. Ему не хотелось задаваться каким-либо вопросом. Ему не хотелось искать ответ на дне стакана. Он лишь смотрел на пустое место, на котором только что сидел его брат, словно еще теплое, подумав лишь о том, что даже его брат способен оставить после себя тепло. Он чувствовал это. И каким-то образом он понимал его в этот момент. Смысл его слов. Относительный, конечно. Ведь, если он не видел смысла в жизни, то, значит, и в смерти его нет. Выходит, что так. А следует, что абсолютной важности не существует. Есть только предпочтительная.
Когда Стефан ехал обратно, снова смотря на, плавно сменяющие друг друга, кукурузные поля, он думал лишь об этом. О том, что у него осталась последняя глава, которую ему уже не терпится дописать. Хватить тянуть с этим романом! До Белвью еще несколько часов. Но Стефана это никак не раздражало. Напротив, он вынашивал ее, полностью погрузившись в мир своей идеи, которая слишком долго бродила в нем. Настолько, что Марк ему уже представлялся повзрослевшим, но никак не потерявшим своей идеи. Ровно, как и он, чувствуя лишь некоторую потрепанность в мозгу, в руках, и в ребрах. Сам не знал, почему. Словно, переживал все то же, что и его герой.
Гротеск, парадокс, противоречие – вот, из чего состоит жизнь. Жажда жизни, которая делает тебя морально слабым и истощенным, но без которой у тебя и вовсе не будет сил жить – движет ею, в итоге делая тебя сильным.
