Дед взял размечтавшегося Пашку под мышки, поднял в воздух и поставил на высоченные железные ступеньки назад в вагон:
— Беги к бабе, а я пойду куплю газету.
Пашка вернулся в купе.
— Уедет поезд — будет ему газета! — недовольно сказала бабушка, когда он доложил про деда.
Пашка тоже начал побаиваться. В его и бабушкином представлении отстать от поезда было таким ужасом, что лучше уж сразу умереть. Пашка представил сцену: поезд уходит, дед остается один среди чужих людей, понимает, что они с бабушкой уехали, и прямо на перроне умирает от отчаяния. Потом в поезде умирает бабушка. Потом — он, Пашка…
Вместе с бабушкой он тревожно поглядывал в окно на снующий по перрону народ. Деда не видать.
Вот что-то пробубнил женский голос из вокзального репродуктора. Пашка с бабушкой ничего не разобрали, волновались всё больше. Вдруг от головы до хвоста состава судорогой пробежала дрожь. Они тоже вздрогнули и, словно в замедленном кино, увидели, как тронулись с места, неторопливо поплыли перрон и здание вокзала. Разом померкли солнце, летнее утро, в прах рассыпалось сказочное царство с лесом и речкой.
— Это уж чё, поехали? — бабушка глядела на плывущий вокзал, на испуганного Пашку выпученными глазами, словно не веря в происходящее. — Дак это он где?!.
Она встала, чтобы бежать к проводнику, но в купе живой-здоровый, с газетой «Известия» в руках, вошел дед. Снова вспыхнуло в небе солнце, вернулись на свои места утро и сказочное царство.
Не вернулось лишь порушенное бабушкино здоровье.
— Вот что ты делашь! — ругала она деда, держась за сердце. — Парнишка напугал и меня!
— Да я в тамбуре с проводником разговаривал, — оправдывался дед. — Всё, всё, больше никуда не пойду…
Бабушка пила капли, в купе стоял больничный запах корвалола и валерьянки, путешествие, на радость Пашке, продолжалось.
Огромный мир, по которому ехал Пашка, был полон чудес. Грозный, красивый поезд мчался через леса и реки, мимо Пашки проплывали раскинувшиеся, как скатерть-самобранка, разноцветные поля в дрожащем жарком мареве, уходящие к небу горы-великаны, разбросанные по ним кудрявые берёзовые колки. У самых колёс поезда земля вдруг обрывалась, катилась пропастью вниз, и у Пашки замирало сердце: на дне пропасти он видел тонкий шнурок змеистой речушки, тёмные пятнышки кустов. Казалось, поезд летит над ними по воздуху… А когда окно с воем и грохотом задергивали железные арки проносящегося ажурного моста, сквозь которые тусклым серебром сверкала широкая лента большой реки, Пашка испуганно отшатывался.
— Испугался? — озорно улыбался дед.
Объяснял:
— Это Кия…
Или:
— Это Чулым…
А в бескрайних далях, куда уходил поезд, на горизонте вставали, то сходясь, то расходясь, как морские волны, сказочные голубые горы.
— Это хребет Арга… Это Солгонский кряж… — говорил незнакомые слова дед.
— А Спасское — там? — спрашивал Пашка, указывая на горы.
— Там.
— А баба Катя нас уже ждёт?
— Ждёт. Напекла тебе шаньги — вку-усные! Завтра будет нас встречать.
Пашке чудилось: где-то там, на голубых горах, стоит его бабушка Катерина Ивановна, глядит из-под руки вниз — не едет ли внук Паша? А другой рукой держит жёлтую, облитую маслом шаньгу…
«Далеко живёт баба Катя, вон сколько до нее лесов и гор», — думал Пашка. Он и не знал, что на земле их так много, что в мире столько станций и вокзалов, и что железная дорога — такая длинная. Она бежала и бежала, и нигде не кончалась, и на всех станциях жила одинаково невозмутимой, размеренной жизнью: посвистывала гудками, ворчала непонятной скороговоркой диспетчеров. И от неё веяло силой, спокойствием и бессонной бодростью.
Долго ли, коротко ли, но вот длинный день, вместе с рельсами убегавший из-под колёс поезда, наконец, склонился к вечеру, горячее летнее солнце ушло за горизонт, и могучая железная дорога, ободряюще подмигнув в сумерках красными огоньками, в последний раз рассыпалась диспетчерскими голосами над Пашкиной головой. Поезд прибыл на станцию «Ужур».
С чемоданами и сумками, на которые не хватало рук, они кое-как выгрузились на ещё хранивший дневное тепло ужурский перрон с проросшей в трещины пыльной травой, вдохнули вечерний, пахнущий дымком, воздух.
Последней, крепко ухватившись за тамбурный поручень, тяжело сошла бабушка.
— Слау бох, думала — жива не доеду, — сказала она, почувствовав, наконец, под ногами твёрдую землю, и перекрестилась. — До сродной сестрички доехали, теперь уж дома.
— Завтра приедем — тогда перекрестимся, — поправил дед…
Они оставили чемоданы в камере хранения маленького полупустого вокзала, где на подоконнике спала толстая кошка, и налегке, с одной сумкой, пошли по притихшим, уже подёрнутым сумерками, пахнущим теплой пылью и коровами ужурским улицам.