— Дядя Коль… дядя Коль… можно с вами на озёра?
Он удивлённо оглянулся. Вовка держал в руках треснутую, по-детски неумело перемотанную изолентой бамбуковую удочку и консервную банку с остатками полузасохших червей и, вытаращив глаза, смотрел на него с отчаянием человека, решившегося на преступление.
Зима-лето растерялся. Он уже вздохнул было с облегчением, уже почти вырвался в свой вожделенный Ильин день, но Вовка с треснутой удочкой, как камень перед колесом, встал на пути. Зима-лето не знал, что делать.
— Вова, ты где?.. Ты… а ну домой! — раздался в ограде голос Марии Сергеевны.
Глаза у Вовки стали умоляющими. Вместе с досадой и растерянностью Николай Иванович вдруг почувствовал, как в душе у него что-то дрогнуло.
Распахнулась калитка, торопливо вышла Мария Сергеевна.
— Ну конечно! Он чё тут, поди, на рыбалку просится? — глянула она на Зима-лето и повернулась к Вовке. — Давай домой, дяде Коле некогда!
И тут Вовка заревел. Он судорожно всхлипывал и шмыгал носом, наматывал на палец отклеившийся от удилища конец изоленты, а слёзы падали прямо в банку с червями.
— У-у, восемь лет, взрослый мужик… распустил нюни! — тон матери смягчился. — Будет у отца выходной — съездите на свои озёра…
Но Зима-лето уже сдался, горькие Вовкины слёзы не оставили ему выбора. Маленького человека надо было выручать, хотя теперь уже Николай Иванович не знал, чем закончится этот его злополучный Ильин день.
— Ну, что… поехали… пусти его, — не очень уверенно сказал он Марии Сергеевне, глядя куда-то поверх её головы. — Пусть возьмёт брезентуху от комаров да чего-нибудь на голову.
Мария Сергеевна в замешательстве смотрела на него.
— Ты серьёзно, Николай Иваныч? Ну, не знаю… И какие озёра — вон дождь собирается…
Зима-лето мельком глянул на потемневший горизонт.
— Ничего, перекрутит. Если что — вернёмся.
Вытирая слёзы, торопясь, пока мать и Зима-лето не передумали, обрадованный Вовка кинулся в дом за брезентухой…
Они ехали по деревне, а навстречу им в конце улицы, словно поднимающийся занавес, из-за горизонта медленно выползала сизая хмарь, на фоне которой ярко белели пятна шиферных крыш. Но в остальном мире продолжало светить солнце, и Вовка не верил своему счастью — он ехал на Марьясовские озёра с самим Зима-лето! Крепко держась за борта чудесной Зималетовской люльки, на дне которой подпрыгивали сенная труха, дохлые шмели и прочий лесной, луговой и полевой мусор, он был на седьмом небе. Потемневший горизонт ни капли его не смущал: если Зима-лето едет на рыбалку — значит, рыба будет клевать. Даже в грозу!
Сначала они свернули домой к Зима-лето. Выкинув засохших Вовкиных червей, Николай Иванович пошёл в дальний, непаханый угол огорода, перевернул лежавшую в высокой крапиве тяжёлую полусгнившую плаху, и восхищённый Вовка увидел бело-розовые гроздья прилипших к её сырому брюху дождевых червей. Пока он собирал их в банку, Зима-лето приготовил удочки, вернулся и присел рядом прямо в траву. Вовка, который и робел, и радовался, и сгорал от нетерпения быстрее ехать, тоже присел возле него, притих.
Николай Иванович молча жевал травинку, смотрел сквозь развесистые стебли тимофеевки на подёрнутую маревом луговину за огородом… Он вдруг с удивлением почувствовал, что Вовка ему не так уж мешает, не нарушает тот Ильин день, в котором ещё недавно ему хотелось остаться одному. Что же дальше? Куда теперь с таким рыбаком ехать?
Ещё раз глянув на надвинувшуюся и, словно в раздумье, остановившуюся над дальними горами хмарь, Зима-лето выплюнул травинку, встал.
— Ну, поехали! Грозы-то не боишься?
— Не-е, — радостно заверил Вовка. — Перекрутит…
Когда они вышли за ворота к мотоциклу, Зима-лето окликнул сосед, возившийся в палисаднике дома напротив.
— Далёко собрались?
— На озёра.
— Гроза идёт…
— Это так, пугает, — улыбнулся Зима-лето…
Сосед долго смотрел вслед одинокому, убегающему за околицу в поля, прямо под надвигающуюся тучу, облачку дыма Зималетовского мотоцикла…
А в лицо Зима-лето и Вовке ударил пахнущий полынью и мёдом полевых трав вольный ветер, и оба почувствовали, что вырвались, наконец, в долгожданную свободу. Просёлочная дорога уходила в притихшие под грозовой тучей поля и колки, и, чем дальше, тем всё выше становились, всё громче шуршали по мотоциклу и люльке клонившиеся над колеями развесистые травы. С золотистых метёлок взлетали пауты, долго стремительным эскортом тёмных точек неслись рядом, норовя сесть на Вовку или пыльное стекло, прокатиться бесплатно. Вовка восторженно приветствовал всё — травы, колки и этих обнаглевших в предчувствии дождя паутов.
Когда мотоцикл выскочил за небольшой березнячок, с вершины могучего увала открылась ширь. Складками огромного одеяла лежали поля, лога, колки, а над ними ходили грозные, сияющие тучи-облака. Далеко-далеко, у самого горизонта, с одной тучки протянулась до земли маленькая фиолетовая борода дождя. Наверное, это была та самая гроза… В этом неожиданно распахнувшемся мире, где, как в калейдоскопе, полосы солнца и дождей переплетались с тенями облаков, всё было подвижным, летучим. И Зима-лето подумал: «Вот он, мой Ильин день!..»