Курочкин был бесценным источником знаний. Ванзаров получил полные сведения: кто и когда покинул «Аквариум». Включая взволнованного пристава Левицкого и Турчановича, которые оставляли театр так поспешно, что даже не задержались на террасе, хотя Александров изо всех сил их приглашал в ресторан. Из тех, кем интересовался сыск, остался только Морев. На террасе ресторана его не было. Значит, снова предстояло терпеть аромат атмосферы кабинета режиссерского управления.
Дверь Ванзаров открыл без стука. Морев оказался трезв и непривычно задумчив.
– Так и знал, что не отстанете, – сказал он.
С большой неохотой Ванзаров затворил за собой дверь.
– Это неизбежно, Федор Петрович, когда врете.
– Я вам не врал.
На столик, густо покрытый чернильными пятнами и табачными крошками, легла фотография. Морев только покосился на нее и отвернулся.
– Карпова Зинаида, мещанка, из Саратова. В конце апреля получила ангажемент на летнюю сцену в саду. Хотела на месяц съездить к родственникам в Саратов. Была на втором месяце беременности. Пред тем как вздернули на тросе, у нее было половое сношение. Она доверяла человеку, который обещал ей карьеру, и сунула голову в петлю… Бедная девочка провисела три месяца, превратившись в мумию…
Схватившись за голову, Морев уткнулся лбом в край стола. Оттуда донесся тихий, мучительный стон.
– Что же за ужас такой…
– Лучше правду сказать вам. Иначе это сделаю я…
Он резко выпрямился, уронив руки на колени.
– Поверьте, господин Ванзаров, не узнал я ее в этой… высохшей! Ну, как узнать?
– Фотография сомнений не оставляет, – сказал Ванзаров, наблюдая за антрепренером. Тот был скорее растерян, чем напуган.
Теперь взгляд Морева задержался на снимке куда дольше.
– Вроде бы похожа, – без уверенности проговорил он.
– Не вижу места для сомнений.
– Да поймите: видел ее только один раз! Как тут запомнить…
– Когда именно?
– Где-то в начале мая, точно не помню.
– Что пообещали Карповой?
– Что тут обещать?! – Морев удивился так, будто услышал несусветную глупость. – С таким голосом перед ней надо на коленях стоять и умолять, чтобы согласилась на бенефис большой сцены!
Услышанное не укладывалось в простую логику фактов.
– Нужно понимать, что у нее был хороший голос? – спросил Ванзаров.
Морев презрительно фыркнул.
– Хороший! Великий, бесподобный, неземной, фантастический голос! Куда там Кавальери и Отеро. Такой голос является раз в столетие! Я хотел тут же вести ее к…
– Вронскому…
– Сразу к Александрову! Такой самородок надо хватать, пока не украли!
– Почему не пошли?
– Она отказалась! – Морев был сильно взволнован. – Представьте, не захотела. Обещала прийти позже и пропала. Больше ее не видел. Не оставила ни адреса, ни имени. А потом показываете это страшное существо на тросе и обвиняете, что я не узнал! Да какое лицо, не важно! Это не бездарность Кавальери, я голос ее забыть не мог!
– Она называла свою фамилию?
– Кажется… Не помню… Только голос…
– Быть может, мадемуазель Вельцева?
Он отрицательно покачал головой.
– Нет, без этих фальшивых афишных изысков… Вроде бы Карпова в самом деле…
Ванзаров забрал карточку. Нечего ей делать на грязном столе. А вот что делать ему, было не вполне ясно. Можно сказать, впервые логика помалкивала и тихонько скулила, как испуганный щенок. От беспомощности. Требовалось собрать разбежавшиеся мысли. Он молчал.
– Кто же это с ней так обошелся? – Морев поднял на него глаза.
Это вопрос не имел пока ответа.
– Федор Петрович, у вас в театре привидения водятся? – в свой черед спросил Ванзаров.
Морев вдруг печально усмехнулся.
– Что, ночью кое-что слышали на сцене?
Ванзаров не стал скрывать этот малонаучный факт, который не запишешь в протокол.
– Это она поет, – сказал Морев. – Душа неприкаянная.
– Чья душа?
Оказалось, что в конце января прямо на сцене произошло убийство: актер оперетты приревновал жену и застрелил ее на глазах публики. После чего пустил себе пулю в лоб.
– Вот с тех пор бродит по ночам, поет и страдает…
Случай этот Ванзаров вспомнил. Сыску там делать было нечего, но по полицейским сводкам случай проходил. Логика ожила: почему в театре осталась душа жертвы, а не убийцы? Или так по мистическим законам полагается?
– Сами-то слышали этот голос?
Морев быстро перекрестился.
– Избави Бог! Не к добру это. Как кто услышит, так обязательно неприятность случится: или ногу сломает, или декорация на него упадет, или отравится в ресторане… Такая напасть на наш театр! Предлагал Александрову священника вызвать, так он с кулаками меня прогнал… Во она и поет…
С подобными фактами, бесполезными для сыска, пора было заканчивать.
– Кстати, что вам Карпова спела? – спросил Ванзаров.
– Каватину Нормы… Невозможной красоты исполнение… Все бы отдал, лишь бы еще разок услышать… Каким зверем надо быть, чтобы такой талант погубить.
Этот вопрос сильно интересовал Ванзарова. Он даже подумал пригласить Морева ночью в театр: вдруг услышит что-то знакомое? Но оставался куда более вещественный вопрос. Из кармана пиджака выпорхнула золотая бабочка.
– У Карповой была эта брошь.
Ладонь антрепренера легла на его сердце.
– Слово чести, господин Ванзаров не помню такой ерунды.
