– Можете вообразить себе подобное зрелище? – с негодованием закончил Глясс, невольно облизнувшись.
Подобную тему следовало прекратить.
– Почему же не могла убить, к примеру, Кавальери? – спросил Ванзаров. – У нее Карпова была и получила в подарок золотую бабочку.
Для Глясса это стало новостью.
– Кавальери ее слышала? И что же сказала?
– Посчитала голос слабым и простым…
– Вот вам и ответ! – Глясс победно воздел руку. – Она настолько бездарна, что не смогла отличить великий голос. У нее нет слуха! Вообразите?!
Воображать Ванзарову было некогда. Логика скрежетала и никак не могла справиться с фактами, которые разрывали ее на части.
– Можете припомнить день, когда Карпова приходила к вам?
Глясс задумчиво теребил хорошо выбритый подбородок.
– Это было… В середине мая…
– Позже девятого числа?
– Наверняка.
– Благодарю, вы оказали бесценную помощь розыску…
– Господи сыщик, позвольте и вам один вопрос? – с загадочным видом спросил Глясс.
Что это за вопрос, было известно. Ванзаров позволил его задать и в который раз отчитался, что именно делал ночью с Варламовым. Во избежание кривотолков.
Глясс провожал его со всеми церемониями, крайне довольный собой. Николай Петрович искренне верил, что сыскная полиция в убийстве Карповой может подозревать кого угодно, но только не его. Как же наивны эти люди театра. Логика никого не выпускает из когтей, пока не доберется до виновного. Но знать об этом не полагалось.
Выйдя из гостиницы, Ванзаров проверил счет: двое называли погибшую великой певицей. Двое – почти ничтожеством. Счет был равным. Оставалось добавить очко на чью-то сторону.
«Париж» был известен биллиардным залом, в котором сражались лучшие кии столицы, и рестораном. Но все-таки французская под русским соусом кухня была более притягательна, чем звон костяных шаров.
Свобода в гостинице царила полная. У Ванзарова не спросили, кто он такой и зачем хочет побеспокоить великого режиссера. Ему не только назвали номер, но и сообщили, что господин Вронский обедает в ресторане. Только не уточнили с кем. Шесть часов – как раз время начала обедов.
Даму Ванзаров знал по фотографии из коллекции Вронского.
Марианна ля Белль подчеркнуто удивилась, сделав большие глаза, когда усатый наглец без приглашения сел за их стол. Вместо того чтобы выставить нахала, Вронский с напряжением в голосе попросил звездочку оставить их «тет-а-тет». Барышня вздернула носик, и без того вздернутый, и удалилась.
– Что вам еще угодно? – Вронский сжал вилку с ножом, как будто готовился отразить удар.
Ванзаров глянул на заказанный обед: на его вкус, было слишком много овощей и слишком мало мяса. И вино вместо водки. Порочные артистические вкусы.
– Все зависит от вашего благоразумия, – ответил он.
Вронский сглотнул ком.
– Что за намеки? Прошу объясниться…
– Извольте… У меня есть все основания прямо из-за этого стола отвести вас в первый участок Петербургской части и передать в руки пристава Левицкого. А дальше уж он возьмется как следует…
– По какому праву? – пробормотал режиссер. Как видно, попадать в трудные ситуации он не привык. Это не барышень на сцену выводить.
– По фактам покушения на убийство путем причинения телесного ущерба мадемуазель Кавальери. Статья в чистом виде, – последовал ответ.
– Я ничего… Я ни при чем…
– Сбросили на голову итальянской барышне мешок с песком, и в кусты?
– Нет… Нет… Нет… – повторял Вронский, вцепившись в столовые приборы.
На всякий случай Ванзаров выдернул из его онемевших пальцев нож.
– Только факты, – продолжил он. – Рисованный задник закрывал сцену: актрису не видно, только слышно. Чтобы отрезать веревку в нужный момент, требуется знать номер Кавальери: знать, когда она закончит танец и приготовится к вокалу. Вы режиссер, вы знаете постановку. Отрезали, когда надо. Отрезали неумело: поранили внешнюю сторону указательного пальца левой руки. Рана характерная. Получить такую можно, если держать веревку левой рукой и резать под пальцем… И главное: есть свидетель, который заказал вам это покушение…
Вронский вытаращил глаза.
– Кто это?
– Госпожа Отеро. Она сделала признание. Причина проста – ей пришлось выбирать: потерять бенефис или покрывать вас. Отеро выбрала то, что ей выгодно. Бенефис – это высшая ценность. А режиссеров – как собак нерезаных. В вашем случае – порезанных. И заклеенных пластырем.
Сжатые кулаки воткнулись в лоб. Черенок вилки чуть было не угодил в глаз. Вронский пребывал в глубоком отчаянии. Его можно было понять, не каждого так подводит женщина, которой отдаешь весь талант. И не только талант.
– Конец… Позор… Занавес… Гадина… – бормотал он.
Ситуация достаточно созрела, чтобы пожинать плоды.
– Готов вам помочь, Михаил Викторович, – сказал Ванзаров. Оставалось подождать, пока сказанное достигнет мозгов режиссера.
Вронский прижал кулаки к галстуку, так и сжимая вилку.
– Вы меня не арестуете?
– Если проявите благоразумие…
Преображение было стремительным. Уже знакомая вилка полетела в стол, Вронский пригладил пробор. Теперь он был воплощенное послушание.
– Разумеется, конечно, все, что потребуется…
