И тут варшавский вор сделал признание, первое в жизни: ему хочется побывать на двойном бенефисе звезд. Он большой поклонник Отеро.
Переглянувшись с Лебедевым, Ванзаров согласился. Невиданный договор был заключен мужским рукопожатием. Ванзаров, конечно, рисковал, но ва-банк не шел: Диамант после брильянтов больше всего ценил слово чести. Свое слово.
Передав Диаманта Курочкину и захлопнув сейф, Ванзаров попросил Лебедева подождать. Нужно было проверить мешок. На всякий случай.
Сцена была пуста. Как поле, которое ждет новый урожай. Темнота повсюду. Сверху светила одинокая лампочка. Не было нужды идти в левый карман, огибая сцену. Ванзаров пошел напрямик. Он дошел до середины, когда сердце его остановилось.
Голос пел.
Моряки забывали о доме, слушая русалок. Ванзаров забыл, где находится. Голос был так прекрасен и нежен, что нельзя было противиться ему. Он был везде, вокруг, снаружи, внутри его. Спереди и сзади, вверху и внизу. Ванзарова тянуло к нему. Он не заметил, что движется к черной пасти оркестровой ямы. И не видел рубежа рампы, который отделял яму. До нее оставалось несколько шагов, а он ничего не замечал, ничего не слышал, шел за голосом, шел к нему. Голос звал его.
Оставался один шаг…
– Ванзаров, друг мой!
Грозный окрик Лебедева удержал его на краю. Носок ботинка уже ступил в пустоту. Ванзаров глубоко вздохнул. Он снова был. Голос молчал. Исчез.
– Что вы там делаете? Соскучились по огням рампы?
Ванзаров сказал, что хотел проверить, как артист видит зал с крайней точки, на которой стояла Кавальери, когда упал мешок. И пошел к Лебедеву, как к спасению. Аполлон Григорьевич друг, но рассказывать ему о голосе нельзя. Он и так издевается над психологикой. Стоит дать повод, так ведь проходу не даст: будет поминать «слуховую галлюцинацию» при любом удобном случае. С голосом придется разбираться в одиночку.
Ванзаров знал, что это будет нелегкий поединок.
Вовсе не дело красивой женщины предаваться труду, сидеть над книгами, как не дело грести, участвовать в гонках, править автомобилем.
Призракам было неуютно. Призраки сторонились этой квартиры. Где живут разум с логикой, им делать нечего. Честно говоря, кроме разума и логики, тут мало что водилось. Дверь можно было не запирать: брать нечего. Не нашлось еще сумасшедшего вора, который рискнул бы поживиться в ней. Воровской мир обходил эту квартиру стороной. Не из страха – из уважения.
Квартира находилась на третьем этаже обычного доходного дома, каких множество понастроено в Петербурге жадными домовладельцами. Окна выходили на шумную Садовую улицу и садик князей Юсуповых. Зимой можно было наблюдать за катанием на коньках по замерзшему пруду, а летом за неспешными прогулками по тенистым дорожкам. Вот только жилец квартиры не имел счастья глядеть в окно, гоняя безделье. Он приходил сюда, чтобы выспаться на диване, почитать на диване или выпить холодного чаю. Утро начинал с обливания ледяной водой, растирания сухим полотенцем и облачения в чистую сорочку. Грязи во всех разнообразиях Ванзаров избегал.
После гигиенической процедуры он отправлялся в ближний трактир, где всегда был готов завтрак. Затем шел пешком на Офицерскую улицу, на службу. Копить деньги и вещи не умел. Всех ценностей – книжный шкаф, как бочка набитый книгами. Два неразобранных чемодана, что так и стояли в прихожей, вместили лишь каплю библиотеки. До того чтобы самому мести пол и вытирать пыль, впрочем как стирать и гладить белье, Ванзаров, конечно, не опускался. Убиралась у него жена дворника, которая и носила белье прачке, возвращая чистым и наглаженным. Холостая жизнь, с воскресными обедами у матушки, была простой и ясной. Ванзаров не боялся одиночества. Он никогда не бывал один. С ним были его книги и мысли. Это сильно выручало.
Приехав из театра, он скинул пиджак, сорочку и сел напротив раскрытого окна. Белые ночи давно кончились. Ночь чернела последними звездами. Ванзаров закинул пятки на подоконник, балансируя на двух ножках стула. Стул был старый, но крепкий, как верный слуга, привыкший к чудачествам барина. Влетел холодный ветер с запахом скорой осени. Ванзаров смотрел на небо, на темный силуэт дворца, слышал редкое цоканье пролетки и уходил в мыслительные дебри.
Над Ванзаровым никто и никогда не имел власти. Служа чиновником сыска, он оставался свободным. Выполняя приказы, подчинялся в необходимых рамках. Своеволия не показывал, но перед начальством спину не гнул. Потому и не получал чинов и положенных наград. Как и прочие материальные богатства, это его мало занимало.
Хорошенькие глазки, которые часто сжимали ему сердце, тоже не посягали на свободу. Ванзаров готов был стать их рабом. Но рабом добровольным. Сам того желая и склоняя перед их красотой непокорную шею.
