Голос отнял у него свободу. Голос отнял у него волю. Заставил делать то, чего он не хотел. Допустить этого нельзя. Чтобы победить врага, владеющего непобедимым оружием, врага невидимого, надо найти логическое объяснение тому, что произошло. Ванзаров не верил ни в мертвые души, ни в призраки оперетки. Пусть этими байками актеры себе голову забивают. Если голос был, кто-то пел. Живой и материальный. Пусть с невероятным талантом и силой. Но это – живой человек. Которого можно поймать и арестовать. Хуже всего, что применить психологику сейчас было нельзя. Секретный метод, который Ванзаров изобрел для личного пользования, заключался в простой идее: характер человека, набор его привычек и слабостей определяют логику его поступков, что он может или не может сделать в какой-то ситуации. Определив характер человека и допустимые границы его поступков, оставалось применить их к расследованию преступления. Метод был скорее искусством, чем наукой, недаром Лебедев проклинал его, но тот странным образом всегда приводил к результату. Быть может, потому, что действовал в паре с логикой.
Чтобы психологика заработала, нужен конкретный человек. Его не было. Был только голос, женский. Что сильно тормозило. Оставался один выход: задавать вопросы и находить ответы. Применить маевтику было не с кем. Ванзаров мысленно разделился.
Первый вопрос: чей это голос? Ответ только один: живого человека. Любой другой ответ отметается как неправильный. Но если это голос живого человека, женщины, великой певицы, что она делает ночью в театре? Как попадает в театр? Почему скрывает свой талант днем и раскрывает себя при пустом зале?
Ванзаров сравнил то, что испытал, с рассказами Морева, Глясса и профессора Греннинг-Вильде. Трудно предположить, что есть два разных голоса. Значит, мадемуазель Вельцева проникает в театр. И остается невидимой. Тогда зачем она пела Мореву и Гляссу? Такой талант не может быть непризнанным. Оба антрепренера готовы были давать сразу бенефис. Логическая цепочка кончилась развилкой: или голос не принадлежит Вельцевой, или смысл ее поступков выходит за границу понимания. Потому что настолько прост, что остается невидимым.
Выйдя из тупика, Ванзаров направился в другой проход лабиринта. Допустим, голос поет для людей театра. Для чего было петь ему? Чиновнику сыска дела нет до театральных интриг. И он не из пугливых. Смущало, что голос как будто заманивал в оркестровую яму. Падение могло закончиться неприятно. И хоть Ванзаров уже не раз умирал, бессмертие не было его главным достоинством. Чего же добивался голос? Почему голос смолк, как только появился Лебедев?
Звенья логики болтались в пустоте. Не решалась простая загадка: откуда пел голос? Как ему удавалось исчезнуть беззвучно на пустой сцене. Неужели театральный фокус: изобрели плащ для невидимки и пугают чиновников сыска? Тогда о нем наверняка должен знать Варламов.
А мелодия «Casta diva»? Призрак поет только эту каватину. Как и неуловимая мадемуазель Вельцева. Не слишком большой репертуар. К музыке Ванзаров относился сдержанно. Он умел отличить ноту «до» от ноты «си», знал классический оперный репертуар, но подумать не мог, чтобы убить вечер на концерт в филармонии. Отношения с музыкой у него не сложились в детстве, когда матушка делала из него скрипача. Случайно уронив скрипку в колодец, юный Ванзаров навсегда скинул цепи музыки.
Он тихонько напел мотив. Музыка красивая, нежная, томная, но и только. Ну, поет языческая жрица Норма молитву языческим божкам. Мило, да и только. Голос делал ее магическим заклинанием. Для чего? Логика перемалывала пустоту.
Среди пустоты ночной ветерок шепнул словечко. Ванзаров спросил логику: а ты куда смотрела? Логика потупилась. Чего проще поверить театральной легенде: голос призрака предвещает неприятности. Это, конечно, глупость. Но в изнанке любой глупости кроется смысл. Надо только уметь вывернуть глупость. Ванзаров вывернул и увидел, что мыслительные дебри выводят на узкую тропинку. Еле заметную и тонкую, идти по ней придется с осторожностью. Что там, в конце, еще не ясно. Но логика уже взяла след. В самом деле, можно предположить: голос пел для него, Ванзарова. Как видно, у голоса были особые намерения. И причины. Материальные и очевидные. Мысли продолжали вертеть бешеный хоровод. Он не заметил, как сполз в дремоту.
Грохнул дверной колокольчик. Ванзаров вылетел из сна. На часах было восемь. Кто бы мог быть? Для сыска он в отпуске. Если опять находка в «Аквариуме»… Он кинулся, как был, босиком и в распахнутой сорочке.
На пороге стояла Клара Ильинична. Лицо тетушки было проплакано, как сырая губка. Глаза покраснели, она прикрывала их платочком.
– Что случилось? – спросил Ванзаров.
– Ларочка… она… не ночевала… дома…
Он испросил две минуты, чтобы привести себя в порядок.
Тетушка вошла в жилище холостяка, неодобрительно осматриваясь. Ванзаров успел надеть пиджак на мятую сорочку. Он предложил один из двух имевшихся стульев. Не было даже холодного чая. Угощать даму в слезах водой из крана было бы слишком дерзко.
