Нервы Жанетт не выдержали. В конце концов, она настоящая парижанка и не желает участвовать в русском сумасшедшем доме, который устроила итальянка. Горничная попросту сбежала. Ей нужна была передышка, требовались глоток воздуха и глоток вина. Она зашла на террасу ресторана и, пользуясь кредитом хозяйки, заказала бокал красного и тарелку сыров. В Петербурге настоящие французские сыры трудно достать, но здесь подавали вполне недурные голландские и чухонские.
Она закрыла глаза и сделала большой глоток. Вино было чуть терпким, с ноткой винограда. Тепло потекло по жилам, смывая печали, усталость и раздражение. Жанетт считала дни, когда закончит службу у Кавальери, получит расчет и рекомендации. Ради них она и терпела выходки звезды. Потом она будет долго рассказывать о безумных выходках мадам, о ее похождениях и о любовнике, русском красавце офицере, от которого кружилась голова. Жанетт решила, что, когда пройдет несколько лет и у нее будет муж или капитал, что, в сущности, одно и то же, она сядет за мемуары и опишет свою хозяйку и ее русские приключения во всех деталях. Для этого Жанетт подмечала каждую мелочь и записывала ее в секретную записную книжечку, что носила при себе. Глупышку она изображала из себя только для мужчин. Особенно для богатых.
Жанетт открыла глаза и не смогла вздохнуть. На нее смотрел статный красавец с дорогим перстнем и брильянтом в булавке. Именно это в мужчинах интересовало ее прежде всего. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: красавец богат. И она ответила улыбкой. Все произошло стремительно. Красавец подошел к ее столику, поклонился и представился польским графом Диамантовским. По-французски он говорил недурно, что свойственно всем полякам со времен Наполеона. Когда он взял ее руку для поцелуя, Жанетт была окончательно очарована.
Граф приказал официанту убрать это вино и подать лучшее шампанское. Такое начало обещало слишком многое. Жанетт приказала сердцу уняться и занялась изучением мужчины. Вблизи граф оказался еще лучше, чем издалека. Одежда от хорошего портного, крахмальная сорочка, чудесный аромат одеколона. Настоящий джентльмен. И ведь еще и богат! Неужели удача ей улыбнулась? Жанетт и думать об этом боялась. Сколько раз ошибалась. Не надо торопиться, надо узнать его получше…
Граф приказал принести саблю, что официант исполнил так быстро, будто в ресторане театра держали арсенал холодного оружия. Красивым взмахом поляк снес голову бутылке. Хлынул фонтан пены, попав на юбку. Жанетт взялась утирать салфеткой, но граф решил тут же искупить вину: они немедля поедут в магазин готового платья и купят ей три, нет, пять самых лучших платьев! Такой красавице полагаются только лучшие наряды.
Жанетт смогла только счастливо и беспомощно улыбнуться. Она обещала вернуться через четверть часа. Граф заявил, что готов ждать хоть всю жизнь, налил остатки шампанского, поднял тост в честь ее красоты, выпил залпом и разбил бокал в брызги. Как и должен поступать настоящий польский граф, который хочет сразить нежное сердце парижанки.
Женщина в беде становится настоящей. Притворство и выдумки, капризы и прихоти, мелкие шалости и гадости слетают шелухой, и она показывает себя такой, какая есть на самом деле. Ванзаров давно заметил, что женщина, попавшая в настоящие неприятности, обретает забытое свойство: она становится искренней. Слабой и беззащитной. Что немедленно будит в мужчине естественные желания помочь и защитить. Необъяснимое чувство – желание спасать и закрывать собой от беды – дремлет в каждом мужчине. Быть может, со времен пращуров, когда у пещерного костра первобытная женщина пряталась за первобытного мужчину. У кого-то это чувство пробуждается раз в жизни. У кого-то спит до седин. Ванзаров испытывал его довольно регулярно. И без психологики мог определить, когда женщине по-настоящему плохо.
Кавальери залезла на софу, поджав ноги. По самое горло закуталась в шаль, сжалась под ней, как будто не могла согреться, нахохлив плечи и прижимая к груди подбородок. Она не улыбнулась, когда он вошел, не подала руки. Бросила взгляд и снова уставилась в угол ковра. Ванзаров не любил, когда ему рассказывали, что случилось. Он предпочитал сразу оценивать и понимать обстановку. В гримерной не было ничего, что указывало бы на причину глубокого отчаяния Кавальери. Комната чисто убрана, осколки фарфора выметены, на трюмо порядок. Даже появилась ваза со свежим букетом.
– Что случилось, мадемуазель? – вынужденно спросил он, отступая от принципов.
Ему ответили слабым движением головы.
По сравнению с тем, что дарили поклонники, букет был скромен. Трудно предположить, что звезда могла так глубоко это переживать. Дело было в чем-то другом.
– Белые цветы, – сказал Ванзаров. – Вы ненавидите белые цветы…
На него посмотрели глазки, полные тоски и горя.
– Хризантемы, мой милый Фон-Сарофф…
