Воздушный поток, создаваемый огромными винтами, едва не сшибал с ног, вертолет развернулся и притерся к крыше опущенной аппарелью. На крышу высадились парашютисты, подняли в десантный отсек раненого и пленного, потом настал и наш черед. Боевики ФНЛА то ли не успели вмешаться, то ли решили не связываться…
Я и здесь поднялся последним… как старший по званию, хотя здесь это не имело значения, потом на откинутую аппарель один за другим запрыгнули парашютисты, секунда, другая – и наполненный злом и ненавистью мир дрогнул и пошел вниз – вертолет уносил нас домой оттуда, где мы должны были умереть, возвращал к жизни.
Только сейчас я понял, насколько устал. Так прямо и сел у открытого люка, прислонившись спиной к стенке десантного отсека. Думать не хотелось ни о чем – ни о том, что сделано, ни о том, что сделать только предстоит.
Один из парашютистов – здоровенный, мордатый, в легкой каске, похожей на хоккейную, шумно плюхнулся рядом – видимо, кто-то сказал ему, что я русский, и ему захотелось поразвлечься. У них сегодня не такой ненормальный день, как у нас – высадили группу в городе и сейчас летят обратно на базу.
– Эй, чувак! – проорал он. – Ты мне нравишься! Тебя подвезти?
Я порылся в кармане, достал jette – так здесь называли бумажку в сто франков, протянул ее парашютисту.
– До базы ВВС Рауль Салан[86], пожалуйста. Сдачу оставьте себе…
Парашютист взял банкноту, дружески толкнул меня в плечо и жизнерадостно заржал…
Вертолет трясло – над городом очень непредсказуемые воздушные потоки. Я заставил себя встать, держась за сетку, которой был обтянут фюзеляж изнутри, я сделал шаг в глубь десантного отсека, потом еще один. У пленного были парашютисты, я включил фонарик и…
Это был не генерал Абубакар Тимур. Мы вытащили пустышку. Опять.
Пустышка…
Патрис зашел ко мне, когда я успел немного попасть, до этого меня не беспокоили. Он был в полной форме французских парашютистов, белый берет[87] красиво сложен и заткнут за погон. В руке – бутылка, на горлышко надеты два пластиковых стаканчика. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я понял – не довезли…
– Как его звали? – после минуты тягостного молчания спросил я.
– Шарль… – сказал он. – Но настоящее имя Зоран.
– Зоран? – непонимающе переспросил я.
Вместо ответа Патрис плюхнулся на стул, откупорил бутылку вина – красное вино положено в Легионе по рациону, как у нас на кораблях нижним чинам положена «от Государя» чарка водки[88]. Разлил по стаканчикам, бутылку поставил на стол. Выпили не чокаясь.
Стоя…
– Он был сербом… – сказал Патрис. – Эмигрант во втором поколении. Рос в интернате Легиона, семью вырезали террористы. Не прошел по физическим тестам, поступил в национальную жандармерию. Он очень хотел в Легион, понимаешь?
Я кивнул.
– Сколько ему было?
– Двадцать шесть…
Вот так вот. Когда же все это закончится… Как поле из лавы… только не остывает. Идешь и не знаешь – то ли корка спеклась, то ли сейчас проломится под ногами, и ты провалишься в расплавленную чудовищной температурой огненную плоть земли.
И сгоришь…
– Месье Александр… – нерешительно начал Патрис.
– Да.
– Шарль… очень любил петь песню… а я не знаю вашего языка и не могу ее спеть. Это сербская песня… он говорил, что эту песню пела им с сестрой мать, когда они были маленькие… Сестру тоже убили. Может быть, вы знаете эту песню, месье Александр? Я не знаю… там есть такие слова… Снова над родиной ночь…
– Я ее знаю, месье адъютант[89].
Эту песню я и в самом деле знал, ее знали многие в России. С ней была связана скандальная история – когда Апостолический король Венгрии, Хорватии и Император Австрии Франц Максимилиан решил посетить Россию с визитом – полиция предприняла беспрецедентные меры безопасности, в Санкт-Петербурге на время визита не осталось ни одного серба. Но когда карета ехала по Невскому и Франц Максимилиан решил выйти, чтобы приветствовать русский народ, – эту песню русские люди запели ему в лицо.
Политика государства – это одно. А политика народа – другое.
– Тогда… Месье Александр, мы можем вас просить…
– Можете, месье адъютант. Идемте.
